Go to audiobook
Я вернулся в настоящее и сосредоточил внимание на стоящем передо мной обитателе башни. Его аккуратно зачесанные назад, уложенные гелем светлые волосы открывали выдающийся лоб, а из-под бровей, точно с воображаемой кафедры, на нас смотрели чрезвычайно умные, пронзительные голубые глаза.
– Не соизволят ли добрые люди составить мне компанию за обедом? Могу предложить вам петушиные гребешки, мое любимое блюдо.
Я собирался вежливо отклонить приглашение, однако от неловкости меня избавил звонок мобильника. На экране мелькнуло лицо Альбы.
– Унаи, с мамой произошел несчастный случай. Я срочно выезжаю в больницу.
Клянусь, я не хотел, чтобы это произошло, и теперь склонен думать, что события того морозного рассвета положили начало многим смертям и несчастьям, которые настигли нас позже.
Я увидел Оннеку, когда она с коньками на плече шла босиком по голубоватому снегу так, будто холод не облизывал ей голые ступни, не впивался в них ледяными иглами.
Широкоплечая, с плоской грудью и царственной осанкой, она была целиком поглощена своими намерениями и не обращала внимания на окружающий мир: завывание студеного ветра, придавленные снегом дубовые ветви, зимних белых птиц, выискивающих мышей… Напади на старую мельницу вооруженная банда, она и глазом не моргнула бы. В этом была вся Оннека.
Она не видела, как я пришел на Мельничный проток. Мне нравилось скрытое от посторонних глаз место к востоку от городской стены. Безмятежное лазурное небо отражалось в нетронутом снеге, как в зеркале; передо мной словно бы расстилалась спокойная морская гладь.
Густая дубовая роща дарила уединение, которого я искал. Я подошел к увитым плющом руинам старой мельницы. Некогда она имела большое значение, однако утратила его по мере того, как дорога на Арриагу становилась более оживленной. По каналу, вырытому под огромным деревянным колесом, вода теперь текла тоненькой струйкой, а лопасти едва выдерживали вес сосулек. Мельница напоминала старуху, у которой на щеках застыли слезы.
Я сидел на пне и смотрел на замерзшую поверхность реки, когда в отдалении появилась Оннека. Она скользила на коньках, устремив взор в какую-то точку на горизонте, видимую только ей.
Почувствовав чужое присутствие, она вздрогнула, однако, узнав меня, тут же успокоилась, сняла ботинки и подошла, не обращая внимания на хрустевший под босыми ногами снег.
– Где твоя обувь?
– Я оставила ее на берегу заводи, – ответила Оннека, не придавая этому большого значения.
– Сожалею о смерти твоего отца, – осторожно сказал я, пытаясь предугадать ее реакцию. Как мне теперь вести себя по отношению к невестке?
– Я приходила сюда каждую неделю на протяжении последних двух лет. До петухов, в тот час, когда мы обычно встречались тайком от отца. – Оннека пристально взглянула на меня покрасневшими глазами. Мне почудилась в них глубокая печаль. – Пойдем, я тебе кое-что покажу.
Я многое хотел ей сказать, но промолчал. Взгляды, которыми мы обменялись, говорили красноречивее любых слов.
Я прошел за Оннекой до северной стены мельницы. Время превратило ее в руины, как и все, что было у нас прежде и уже никогда не вернется.
– Что это? – в замешательстве спросил я.
Она наклонилась к маленькому камню с выбитой надписью и стряхнула снег.
– Твоя могила. Я посадила лаванду, чтобы ты не чувствовал себя одиноко. Она выжила. А я, глупая, не разглядела в этом знак, что ты жив… Хотя все было у меня под носом.
– Ты поставила мне надгробие?..
– Разве это имеет значение теперь, когда ты здесь? – воскликнула она. – Как мне жить дальше? Как спать с твоим братом, зная, что ты в считаных метрах от меня?
– Я перееду в другой дом.
– Поверить не могу. Ты дышишь! – Оннека приблизилась. – Сколько бессонных ночей я думала, что ты гниешь под водой… Беспокоилась о твоих костях, о том, как им сыро и холодно…
Она смотрела на меня, будто на привидение, с той же смесью недоверия и благоговения перед непостижимым. Затем подняла руку и дотронулась до моей щеки. Я отвел ее горячие пальцы – слишком горячие.
– Мне теперь нельзя даже прикасаться к тебе, дорогой Дьяго?
– Ты знаешь, что случается с неверными женами. Нагорно с тебя глаз не спустит. Лучше нам не видеться наедине.
– Предлагаешь мне довольствоваться взглядами и вежливыми словами дорогого зятя?
– Иного нам не дано.
«Из-за одного проклятого дня», – мысленно добавил я.
– По крайней мере, скажи, что ты не думал о других, что я была единственной.
Я присел на собственное надгробие, прячась от яркого солнца.
– Да. Это правда.
– Ходили слухи… – начала Оннека.
– Всего лишь слухи. Ничего не было.
– Набожная тихоня Беренгария…
– Я доставил ее к Ричарду нетронутой, как и поручил ее отец. По-твоему, я настолько глуп, чтобы дать королям Наварры и Англии повод отрубить мне мужское достоинство?
– Значит, это никак не связано со мной? Я надеялась на более романтичное объяснение…
– Все всегда связано с тобой, ты и сама знаешь. Зачем что-то повторять или приукрашивать? Ты не из тех женщин, которые ждут комплиментов. Тебе довольно зеркала и того, что напишут в хрониках о твоей династии. Кто рассказал тебе о поручении короля Санчо?
– По твоему меткому выражению, я – глаза и уши Новой Виктории. Неужели ты думал, что я не выясню, зачем ты однажды ночью без объяснений поскакал в Аквитанию?
– Кто тебе сообщил, Оннека? – настаивал я. – Даже твой отец не знал.
– А кто, по-твоему, достаточно близок ко двору Туделы, чтобы быть в курсе всех приготовлений?
Я поднялся на ноги, размышляя.
– Ах, теперь понятно… Добрый епископ Гарсия, протеже твоего отца.
– Он беспокоился, видя, в каком я отчаянии, и поэтому все рассказал. Не вини его. Мы разговаривали по душам, как кузены. Это останется тайной только между нами тремя.
– Да будет так. Король доверился мне, и я рискую жизнью, если правда о последних двух годах выплывет наружу. Я не мог открыться даже тебе, Оннека. Ты когда-нибудь меня простишь?
– Одна весточка, Дьяго. Хватило бы одной весточки. Ты доверяешь мне сейчас; почему не доверял, когда мы были обручены?
– В этом все дело? Ты злишься?
Оннека сжала побелевшие губы.
– Злюсь? – воскликнула она. – Я в ярости! Меня едва не отдали в жены горбатому вдовцу, престарелому сеньору де Ибида, а затем – сыну де Фунеса, известному мужеложцу – спроси любого моряка из Сан-Себастьяна. Если б не твой брат…
– Больше ни слова о Нагорно, – взмолился я, подойдя ближе и прикрывая ей рот, чтобы не слышать, как она произносит имя моего брата. – Это невыносимо.
А дальше мы рухнули на мою могилу (или на то, что должно было ею стать) и вновь превратились в страстных любовников, какими я нас помнил. Ощутив на себе тяжесть ее тела и губы, которые искали мои, я впервые за два года почувствовал себя живым.
– Оннека, пойдем под крышу, – прошептал я. – Здесь можно замерзнуть насмерть.
Словно парочка юнцов, мы проскользнули во внутреннее помещение мельницы. Оно было частично разрушено, однако еще оставалось пространство, защищенное от снега. Старые деревянные доски давали немного тепла в то зимнее утро.
В отличие от меня, Оннека не спешила. Она сняла белую току замужней дамы, затем расстегнула кожаный ремень, и приталенная туника из желтого сукна упала к ее ногам. Не знаю, сколько ночей я лелеял воспоминания о ее обнаженном теле. Оннека села на камень, который сто лет назад перемалывал зерно в муку, и жестом пригласила меня подойти.
Я приспустил штаны и уже собирался наброситься на нее, когда она меня остановила.
– Нет, я хочу, чтобы ты тоже снял одежду.
Разумеется, я повиновался.
Нагие, мы упали друг другу в объятия.
Два года воздержания остались позади. Мы стонали от наслаждения, как прежде, наши тела заново узнавали друг друга, а ласки рождались сами собой.
– Теперь ты веришь? – сдавленным голосом спросил я.
– Ты и правда тосковал по мне! – Оннека рассмеялась.
Какое-то время я лежал молча, глубоко задумавшись. Затем помог ей натянуть тунику через голову и прошептал:
– Мне тебя не хватало. Я думал, как только исполню поручение, мы поженимся и осуществим наши планы относительно Виктории. Не представляю, как буду управлять двумя воюющими районами без твоей поддержки.
Оннека, уже одетая, села спиной ко мне возле корыта с зерном.
– У тебя в волосах пшеница, а коса распустилась. Давай я тебя причешу. И надень мои ботинки, пока не отморозила ноги.
Она с улыбкой кивнула и надела ботинки, а затем прислонилась ко мне спиной, чтобы я привел в порядок ее косу.
– Церковникам не понравится, что ты не полностью покрываешь волосы, – заметил я.
– Епископ Гарсия для меня как брат. Если он говорит, остальные помалкивают. А если что-то разрешает, все держат обвиняющий перст в кармане. Вчера на похоронах отца люди видели, как епископ дал мне свое благословение. Никто меня не упрекнет и не скажет ни слова за то, что я выставляю волосы напоказ.
В этом была вся Оннека. Ей всегда удавалось добиться своего. Я восхищался ее прагматичным подходом к жизни.
Так или иначе, грязным взорам представителей Церкви этот головной убор никогда не нравился, и они намеревались запретить ношение токи: ее фаллическая форма казалась им оскорблением морали.
– Когда я увидел, как ты получаешь удовольствие с ним, – задумчиво начал я, – то решил, что между нами все безвозвратно потеряно, стало пережитком прошлого. Нас разлучил один-единственный день, и мне трудно с этим смириться. Вернись я на день раньше, ты все еще была бы не замужем и мы могли бы отменить свадьбу.
– Отменить? Думаешь, я бы ее отменила? – удивленно спросила Оннека чужим голосом.
Я отпустил ее косу и сел к ней лицом.
– Ты бы вышла замуж за Нагорно, даже если б знала, что я жив?
– Нагорно – прекрасный человек. Он внимателен и любезен со мной.
«Это лишь одна из его многочисленных масок, – едва не сказал я. – Через тебя он надеется получить власть над ткачами; ему нужны твои земли и все остальное». Но как ей объяснить? С чего начать?
– И он проводит важные реформы в городе, – продолжила Оннека.
– Важные реформы? Семейство Мендоса и так уже контролирует дорогу на Арриагу, а теперь Нагорно разрешил им собирать десятину с фруктов. И что они сделали? Еще больше притеснили торговцев. Вчера я проезжал через рынок Санта-Мария. Яблок, репы и лука-порея почти нет. Если горожане не смогут купить фрукты или овощи здесь, то пойдут в другие места. Нам это не нужно. Мы не хотим, чтобы дворяне жили припеваючи за счет увеличения податей. Виктория всегда была городом ремесленников и купцов.
– Странно слышать подобное от графа.
– Прежде чем стать графами, мы были кузнецами. Городские сеньоры должны защищать Викторию. Вот почему во времена короля Альфонсо Воителя[26] мой предок, граф дон Вела, приказал построить стены. Чтобы жители и гости Виктории чувствовали себя в безопасности. Если рынок опустеет, люди уйдут.
– Ты говоришь, как мой отец, – вполголоса промолвила Оннека.
– И его нашли мертвым…
– Все мы однажды умрем, – сказала она, возвращая мне ботинки. – Он был стариком. Его время пришло.
«Он был крепким мужчиной, которому еще не исполнилось сорока пяти лет, Оннека». Но я промолчал, ибо у меня не имелось никаких доказательств, только подозрения.
– С тех пор как ты уехал, город вырос. Я была маленькой девочкой, когда король пожаловал нам фэуро и предместье Сан-Мигель стало Новой Викторией. В конце концов то же самое произойдет и с предместьем ножовщиков на востоке – другой король построит вокруг него стены для защиты. Нам нужно контролировать городские ворота. Семейство Матурана теперь живет недалеко от Сумеречных ворот, в конце кантона Анхевин. Мой отец не хотел давать им право собирать налоги и отверг это предложение в совете. А вот Нагорно не против, и я его поддерживаю.
– Что ты такое говоришь? Поручить знатным семьям из других деревень надсматривать за нашими воротами и взимать десятину, пошлины и налоги? По какому праву?
– Тебе прекрасно известно, что они недовольны законами короля Санчо. Жители Авенданьо переезжают в Новую Викторию, покидая свои деревни, как и жители Адурсы, Аречавалеты и Оларису. Сеньоры из этих земель будут рады пойти на нас войной. Те, что из Авенданьо, уже дважды нападали на Викторию. Они подожгли две крыши на Руа-де-ла-Феррерия, и Англеса, жена пекаря, получила сильные ожоги. Почему бы тебе не подумать о будущем? Мы передадим контроль над воротами семьям, которые об этом просят, и сделаем их своими союзниками.
– Боюсь, они злоупотребят своей властью, Оннека! Что говорят торговки?
Эти женщины снабжали город всем необходимым так же, как хорошая хозяйка следит, чтобы ее кладовая была доверху забита. Если в городе заканчивалась соленая рыба к Великому посту или ожидался плохой урожай, они предвидели это за несколько месяцев и привозили из-за моря семена пшеницы, чтобы никто не страдал от голода, а также масло, свечи, сардины… Совет контролировал цены и наказывал тех, кто должным образом не обеспечивал город продовольствием. Гуляя по улицам среди прилавков и болтая за прялкой с женами ремесленников, Оннека знала, кто пьет, кто занимается блудом, кто изменяет жене и какая из кумушек едва не сорвала с другой току – преступление, караемое штрафом в пятьдесят сольдо. Молчаливые и разговорчивые, хитрые и легковерные, веселые и меланхоличные, вместе они составляли основу, которая сплачивала Новую Викторию. Оннека знала обо всем, что происходит в городе – в этом улье, состоящем из улиц, ворот и двойных стен.
– Они не будут жаловаться, пока зарабатывают деньги, – сказала она.
– Я слышал другое. За что изгнали Жоану де Бальмаседа?
– За мошенничество с какими-то свечами.
– Почему она, вдова с двумя маленькими детьми, так поступила? Зачем ей рисковать? Вряд ли люди так уж довольны, как ты говоришь. Мне это не по нраву, Оннека. Мне не нравится то, что позволяет себе Нагорно, и твоему отцу это тоже не нравилось. Он сказал об этом накануне своей смерти.
– Отца больше нет. И пока мой брат не вернется из похода, я глава семьи де Маэсту. Полагаю, ты возвратишь себе титул, и Нагорно больше не будет графом Вела.
– Конечно. Завтра нотариус подготовит документы, а королевский наместник, алькальд и пристав выступят свидетелями.
– В конце концов, я пробуду графиней Вела всего несколько дней. – Оннека вздохнула.
– А Нагорно со вчерашнего дня стал графом де Маэсту.
– Разумеется, – сказала она.
– Разумеется.
Именно так мы обычно заканчивали наши споры, не желая уступать друг другу.
– Наш наследник будет Маэсту и Вела. Если ты не женишься, кто знает, возможно, следующим графом Вела станет мой сын от твоего брата.
Мне не хотелось продолжать этот разговор. Вероятно, два года – слишком долгий срок. Вероятно, Нагорно стал последней каплей.
На выходе из мельницы на нас обрушился порыв ветра с градом. Отступив перед безжалостным натиском стихии, мы услышали лошадиное ржание и обернулись. От дверей за нами наблюдал Нагорно. Он был не один, а с великолепной кобылой – мне еще не доводилось видеть животного прекраснее. Ее короткая блестящая шерсть чистым золотом отражалась в глазах Оннеки.
– Пошел снег, поэтому мы искали убежища, – солгала она.
– Я знаю, – безмятежно улыбнулся мой брат.
– Он нас не видел, – шепнула она мне на ухо. – И не знает, чем мы занимались.
«Дорогая Оннека, это же Нагорно, – хотел сказать я. – Поверь, он знает о том, чем мы занимались, лучше нас с тобой».
– Что случилось с твоей мамой? – нетерпеливо спросил я, выходя из кабинета Рамиро Альвара в коридор.
– Упала с парадной лестницы, когда спускалась передать Дебу Герману. Ее оперируют: похоже, она сломала бедро.
– Я сейчас же приеду.
– Где ты находишься?
Я вкратце рассказал ей о своих визитах в издательство и башню Нограро.
– Тогда приезжай, как закончишь. Деба с твоим братом, а дедушка на пути из Вильяверде. Он доберется раньше тебя. Я еду в больницу, хотя ближайшие три часа мама пробудет в операционной. Забери Дебу, когда вернешься в город. Я позвоню, если появятся новости, а до тех пор мы бессильны.
– Хорошо, я закончу дела здесь, а потом мы приедем. Эстибалис тоже захочет повидать Ньевес.
– Знаю. Скоро увидимся.
– Альба…
– Что?
– Не переживай. Твоя мама сильная, мы о ней позаботимся.
Я вернулся в кабинет и, пользуясь тем, что мобильник все еще у меня в руке, незаметно сфотографировал Рамиро Альвара. Хозяин башни как раз открывал окна – с улицы потянуло холодом. Эстибалис непроизвольно подняла воротник куртки.
Рамиро Альвар, не обращая внимания на сквозняк, сел в белое кожаное кресло за огромным письменным столом и воззрился на нас насмешливым взглядом.
– Так что же привело Лопеса де Айялу в родовое гнездо Нограро?
– Я здесь в качестве инспектора уголовного розыска. Мы хотели с вами побеседовать и задать несколько вопросов. Это инспектор Эстибалис Руис де Гауна…
– Руис де Гауна… Все интереснее. Известно ли вам, что Aestibalis – латинское слово? Оно обозначает римскую летнюю виллу.
– Нет, я этого не знала, – ответила Эсти.
Рамиро Альвару, похоже, понравился ее бесхитростный ответ – он посмотрел на нее, как на драгоценную статуэтку.
– Итак, что же вас сюда привело? Не представляю менее подходящего места для двух блюстителей закона. У нас всё в порядке. Как всегда. Здесь только я и девушка, которую присылает альгвасил[27].
– Вы имеете в виду – местный совет? – поправил я его. Рамиро Альвар, похоже, не отдавал себе отчета, в каком веке мы находимся.
– Несущественные детали… Вы так и не ответили, желаете ли присоединиться ко мне за обедом. Петушиные гребешки вот-вот остынут.
– Не стоит беспокойства, правда, – вмешалась Эстибалис. – Мы пришли спросить вас о романе «Повелители времени». Что вы можете о нем рассказать?
– «Повелители времени»?.. Не читал. И вы проделали весь путь из Витории, чтобы спросить меня об этом?
Я наблюдал за выражением лица Рамиро Альвара. Вопрос его почти не заинтересовал; ему уже стало скучно с нами – или, по крайней мере, со мной.
Я достал из кармана экземпляр книги, приготовленный для так и не состоявшейся автограф-сессии. Возможно, как раз этот человек должен был его подписать?
– Симпатичная обложка. Кантон Карнисериас и улицы гильдий, – сказал он, внимательно разглядывая изображение. – Но я до сих пор не понимаю, почему с таким вопросом вы обращаетесь именно ко мне.
– Это вы – Диего Вейлас? – нетерпеливо спросила Эстибалис.
– Я? Вела? – скривив лицо, повторил он. – Ради всего святого, с какой стати мне быть Вела, если я Альвар Нограро, двадцать четвертый сеньор башни Нограро? Династия Вела пресеклась, моя по-прежнему существует. Вы хотели бы принадлежать к вымершему роду?
– Ни в малейшей степени, – ответила Эстибалис.
– О чем этот роман? – спросил Рамиро Альвар, глядя на лежащую перед ним книгу, как на странное насекомое.
– Действие происходит в двенадцатом веке, – объяснил я. – Граф Дьяго Вела возвращается в тогдашнюю Викторию и сталкивается с графом Нагорно…
– Простите, что перебиваю вас, молодой человек, но я не уловил связи между историческим романом и вашей работой.
– Видите ли, в книге умирает много людей, – ответил я.
– Средневековье, что тут скажешь… – рассеянно заметил Альвар. Его внимание уже переключилось на книгу; он перелистывал ее, останавливаясь то на одной, то на другой странице, словно выхватывая случайные отрывки.
– Мы расследуем смерть бизнесмена, который умер несколько дней назад при обстоятельствах, аналогичных одной из смертей в романе.
– Поясните, что за обстоятельства?
– Все произошло неподалеку от заднего фасада дворца Вилья-Сусо. Как вам наверняка известно, первоначально там находилась средневековая стена, возведенная в…
– То есть этот человек умер недалеко от городской стены?
– Есть и другие параллели с книгой. Вы слышали о кантариде?
– Шпанская мушка? Ливия, жена Цезаря, потчевала ею своих гостей. Она добавляла порошок в блюда на банкетах и ждала, пока мать-природа сделает свое дело, а затем угрожала разрушить их репутацию… Учитывая, какой оборот приняла беседа, пожалуй, я больше не буду настаивать, чтобы вы со мной отобедали. – Он озорно подмигнул.
– Еще раз спасибо, но мы на службе, – отрезала Эстибалис.
– Итак, этот человек умер во грехе или с намерением согрешить…
– Вообще-то мы так не думаем, – сказал я. – Принятая доза вынуждает нас предположить, что кантарида использовалась как яд, а не в качестве афродизиака.
– Тогда я рад за его душу. Объясните наконец, какое отношение к вашему расследованию имеет башня Нограро.
– Мы знаем, что вы сотрудничали с «Малатрамой», издательством, которое опубликовало роман. У нас есть основания полагать, что автор, скрывающийся под именем Диего Вейлас, связался с издателем именно отсюда. Все это наводит на мысль, что вы по какой-то причине опубликовали данный роман под псевдонимом.
– И зачем же мне его издавать? Чтобы заработать на жизнь?
– Как вариант, – ответил я.
Альвар поднялся из громоздкого кресла, похожего на трон, и жестом пригласил нас подойти к широкому окну, занимавшему большую часть стены.
– Видите мои владения?
Отсюда открывался вид на убранные пшеничные поля, тополиную рощу, посаженную с геометрической точностью, несколько огородов, кладбище, сад и пару-тройку домов ближайшей деревни Угарте.
– Моя семья веками управляла этими землями. В свое время нам принадлежали также мельница, кузня, переходной мост и церковь. Пожалуйста, не подумайте, что я страдаю гордыней, это смертный грех, но поверьте, никому из нашей семьи работать не нужно.
– Вы даже мессу не служите? – спросила Эсти, которая встала рядом с ним, чтобы насладиться видом.
– Я вас умоляю…
Альвар напустил на себя безразличие, однако по-прежнему сжимал в руках мой экземпляр «Повелителей времени», заложив пальцем место в книге. Похоже, его внимание привлек определенный отрывок.
– Видите вон тот ров, Эстибалис? – ни с того ни с сего спросил он.
– Да. Я думала, они существуют только в сказках и костюмированных драмах. Не ожидала увидеть ров, наполненный водой.
– Это одно из моих самых ранних воспоминаний. Когда я был ребенком, мы всей семьей садились в маленькую лодку и катались вокруг башни – просто ради развлечения. Хотите попробовать?
– О, с удовольствием! Обожаю воду, – ответила Эстибалис, достаточно правдоподобно изображая энтузиазм.
Мы мельком переглянулись. «Я беру его на себя, а ты займись ею», – безмолвно сказала она. Я кивнул.
– Пожалуй, я пас. Попрошу гида показать мне… – начал я, но в этом не было необходимости: Альвар уже потерял интерес к нашему разговору.
Он провел Эстибалис через дверь, замаскированную обоями, а я воспользовался случаем и осмотрел библиотеку, заставленную тяжелыми томами в старинных кожаных переплетах. В конце концов спустился тем же путем, которым пришел. Гид за стойкой с показным усердием что-то печатала на клавиатуре.
– Если вас не затруднит моя просьба, не покажете ли мне открытую для посетителей часть башни?
Девушка робко улыбнулась и взяла связку ключей.
– Пойдемте в выставочный зал. Спрашивайте, что захотите. В любом случае много времени это не займет. Через двадцать минут я должна здесь все закрыть.
– Тогда давайте начнем, если не возражаете.
Она кивнула, и мы вошли в зал с витринами, где были выставлены портреты предыдущих хозяев башни.
Я остановился, чтобы их изучить. Лица некоторых мужчин походили на Альвара, такие же молодые и привлекательные. Другие были темноволосыми, с густыми усами. Имелись и групповые снимки – например, старая фотография нескольких женщин с маленькими детьми в весельной лодке, которую сталкивал на воду священник.
– Наследники всегда носили имя Альвар, – сообщила гид. – Они также должны были уважать кодекс чести, согласно привилегиям, дарованным Фердинандом Четвертым[28].
Затем она показала мне большой холст с нарисованным фамильным древом, усеянным крошечными рукописными именами. От ствола в стороны расходились ветви младших сыновей, поколение за поколением – около тридцати за тысячу лет.
– Я ожидал увидеть манекен в монашеском облачении.
– Манекен? Насколько мне известно, костюмы здесь никогда не выставлялись, – озадаченно сказала девушка.
Я показал фотографию, которую прислала Эстибалис, и гид с любопытством взглянула на нее.
– Да, витрины похожи. Наверное, это была временная выставка. Я работаю здесь не так давно, но знаю, что экспонаты меняют, чтобы они не портились. К сожалению, ничем не могу вам помочь. Спросите у Рамиро Альвара, он разбирается во всем этом лучше остальных.
Затем она показала мне предметы, принадлежавшие прошлым владельцам башни: охотничьи ружья, винтовки, револьверы, ржавые патроны, хлысты и потертые седла с обивкой из красного бархата. Здесь же находилась примечательная коллекция мощей святых, а также каминные кочерги, лодочные весла…
На стойке гида зазвонил телефон.
– Извините, мне нужно ответить, – сказала девушка.
…И тут перед моим изумленным взором предстали священник и моя напарница. С заговорщицкими улыбками они залезли в одну из витрин и вытащили старые весла. Потом озорник Альвар снял со стены изящный белый зонтик с вышивкой. Думаю, они меня даже не заметили, словно аквариумные рыбки, безразличные к наблюдающим за ними людям. Парочка выскользнула через маленькую дверь позади витрин и секунду спустя исчезла из поля зрения.
Через десять минут я попрощался с гидом у остроконечной арки входа. Мне не хотелось звонить Эстибалис и отвлекать ее от приватного разговора с загадочным Альваром.
Пересекая лужайку перед башней, я увидел их.
Это походило на старинную гравюру: анахроничная картинка никак не вписывалась в настоящее. По заполненному водой рву неторопливо скользила лодка, где во всем блеске и с зонтиком в руке сидел священник; Эстибалис, составлявшая ему компанию, расслабленно гребла, смеясь и наслаждаясь прогулкой. Завидев меня, она налегла на весла, и старомодное суденышко поравнялось со мной.
– Большое спасибо за прогулку, – сказала Эстибалис, вновь ступив на твердую землю. – К сожалению, пора вернуться к работе.
– Воля ваша, Аэстибалис, – с безмятежной улыбкой ответил Альвар.
От меня не ускользнуло, что он не взял с собой экземпляр «Повелителей времени». Так и не дождавшись от него обещания вернуть книгу, я сделал мысленную заметку, и мы стали прощаться.
В этот момент у меня зазвонил мобильник.
– Пенья, в чем дело? – ответил я, не принимая во внимание, что Альвар все еще рядом.
– Ты должен приехать, шеф. Две сестры… Похоже, они замурованы.
От этих слов меня бросило в холод. Знаю, не следовало повторять эту информацию вслух. Но иногда ты в первую очередь человек, а уже потом полицейский, и ужас застает тебя врасплох.
– Что значит «замурованы»? Вы нашли тела… в стене? – наконец выдавил я.
Эсти вопросительно посмотрела в мою сторону. Я отошел от них с Альваром. Мой мир перевернулся с ног на голову.
– Нет, нет! Они живы. Мы с Милан находимся в квартире, откуда исходил неприятный запах. Здесь есть кирпичная стена, кладка совсем свежая. Когда мы вошли, детский голос начал звать на помощь. Похоже, это младшая из сестер, Ойана. Пожарные и «скорая» уже едут. Мы планируем ломать стену.
– Вызови криминалистов, – приказал я. – Раздайте перчатки и бахилы всем, кто зайдет в квартиру. Речь идет о похищении, возможно, даже покушении на убийство.
– Понял. Ты скоро будешь?
– Мы в Угарте, в сорока километрах от города. Дай разрешение на снос стены. Главное – спасти жизни девочек.