– Тебе никто не поверит, – прервал поток мыслей Юлиан, внимательно следивший за мельчайшими движениями мысли на лике короля. И изменившимся, повелительным тоном добавил: – Посмотри на меня.
Филипп поднял глаза и замер. Юлиан говорил голосом де Шарона, но имел теперь совершенно другую внешность. Стал выше, черты лица изменились, преобразились, в них появилась странная смесь почти королевского величия и животной жестокости.
– Внешность – иллюзия. Вскоре ты поймешь, что все здесь, – Юлиан приложил указательный палец к виску. – И здесь. – Положил ладонь на сердце. – Филипп IV Красивый, Железный Король, Фальшивомонетчик, навсегда останется в прошлом. Ты больше не поговоришь со своими детьми как отец. У тебя не будет возможности прижать к груди ее и повидаться с тем, чье существование ты так тщательно скрываешь.
Король снова побледнел. На этот раз сильнее. Гильом сбросил плащ на пол.
– Моей власти достаточно, чтобы в эти покои никто не вошел. Ты слышишь гул дворца? Ты помнишь, еще месяц назад ты был здесь, и тебя называли королем. Здесь закончилась твоя прошлая жизнь. Здесь же начнется новая.
– Хватит слов. Я понял. – Короткий, присущий Железному королю жест. – Делай, что собирался.
Юлиан расхохотался.
– Тебе не удастся испортить мне вечер. Жанну нельзя было назвать сладкой – ее образ жизни испортил удовольствие.
– Уж не съесть ли ты меня собрался? Как-то не вяжется с перечисленными угрозами, – через силу усмехнулся Филипп.
Юлиан посерьезнел. Его взгляд изменился. Лицо превратилось в маску. Мгновение – и король провалился в липкую мглу, скованный чужой волей.
Даже знаменитая сила воли Железного короля проиграла схватку бессмертному существу.
Монфокон, ПарижНочь с 30 апреля на 1 мая 1315 года
Ему приходилось держаться в тени, надвинув на глаза капюшон, прячась от света и случайных зевак, которые еще могли в это время слоняться вокруг Соколиной Горы. Ему приходилось сторониться людей, как какому-нибудь прокаженному. Чума на их головы! Эти четыре месяца растянулись на целую жизнь. И он не мог понять, как жить в новом теле, с новыми ощущениями, но старой памятью. Оставив неразрешимые вопросы в стороне, тот, кого человечество запомнит под именем короля Филиппа IV, пришел проститься со старым слугой. И, наверное, другом. С тем, кто сидел на советах по правую руку. С тем, кто заключал перемирия, договаривался о наилучших для Франции условиях из возможных. Тем, чья карьера взлетела с благословения Железного Короля. И завершилась на Монфоконе по велению короля Сварливого и его прихлебателей.
Он поправил ткань и поднял глаза. Монфокон. Его Монфокон, спроектированный верным, талантливым Ангерраном де Мариньи, его советником, финансистом, инженером, слугой, правителем Франции. Де Мариньи казнили вчера. Филипп наблюдал. Не без гордости – Ангерран до последнего держал лицо. Король никак не мог показать старому слуге, что он рядом и принимает эту жертву. Люди жестоки. Они с удовольствием используют слабости друг друга. Налетели на Ангеррана, оставшегося без поддержки всемогущего патрона. И кто мог подумать, что Людовик, сын, наследник, а ныне король Людовик X, которого за дрянной характер отец прозвал Сварливым, с таким остервенением станет избавляться от всех верных Филиппу людей? Он должен был знать! Он умер пять месяцев назад. Не прошло и полугода! Но это полугодие перечеркнуло все, за что Филипп и Ангерран боролись, на что работали, не жалея себя. Оба ставили интересы государства выше любых частных. Оба стремились к высокой, большой цели. И оба вынуждены были отступить пред ликом смерти.
О, он должен был понять. Возможно, принять жесткое решение, но обеспечить Франции светлое будущее в лице достойного монарха. Можно ли было спасти государство? Да. Если бы однажды на охоте Филипп не упал с лошади. Если бы некто по имени Юлиан не положил своей целью уничтожить короля и, судя по всему, страну. Иногда судьба принимает облик рока, перед которым не властны даже короли. Де Мариньи начал ошибаться, действовать наперекор воле нового короля. Против него использовали даже брата-кардинала!
Как это грустно.
Странник горько усмехнулся. Он не мог теперь называть себя Филиппом. Юлиан сдержал обещание. Он лишил его имени. Титула. Положения. Жизни. Он оставил только память. Жестокую и абсолютную память, с которой сдернул мутную вуаль, чтобы она могла обрушиться на несчастное создание. И сокрушить его. Филипп теперь помнил все. С самого раннего детства. Каждую ошибку. Каждое сожаление. Каждый поступок, наложивший отпечаток на день или на всю жизнь. Он вынужден был переживать заново все то, что когда-то смущало его чувства. Прошлое приходило к нему во сне. Оно наваливалось, душа. Он просыпался в холодном поту, погружаясь в самые мрачные уголки. А потом сходил с ума от осознания, что это всего лишь сон – и Железного короля больше нет.
И вот он вынужден наблюдать за тем, как постепенно вступает в силу проклятие, в которое так легко поверили простодушные. Мощный еще не старик Мариньи качается на ветру на перекладине собственного детища.
Мысли унеслись в холодную декабрьскую ночь в то время, пока взгляд следил за тем, как ветер играет волосами покойника.
«Я знаю, ты не в восторге от монашеских орденов, – сказал Юлиан в ночь обращения, мерзко и величественно улыбаясь. – Именно поэтому я назову тебя Домиником».
Доминиканцы. Тогда еще Филипп с усмешкой ответил, что никто не запретит ему исказить имя и окрестить себя Домеником. Но эта мимолетная шутка утонула в чужой воле.
Доменик передернул плечами в тщетной попытке отогнать воспоминания прочь. О, да. Юлиан сдержал обещание. Он подарил ему темную жизнь. Подарил. И не оставил. Не помогая, но и не мешая. Первый месяц Доменик умирал от голода. Он не испытывал страха перед неизвестностью, разочаровав мучителя. Но никак не мог понять, что имеет в виду под словом «голод». Юлиан молчал. А его юному созданию претила сама мысль о человеческой крови.
Доменик повернул голову, наблюдая за уличным вором. Мальчишке было лет девять. Мелкий и наглый, шустрый. И что он забыл ночью у Монфокона? Увидев фигуру в темном плаще, он вскрикнул и дал деру. Фигура поправила ткань и привалилась спиной к дереву. Она не торопилась шевелиться.
Юлиан исчез несколько дней назад – Доменику не хотелось думать о том, куда направился вампир. Потому что из каждого такого путешествия он привозил неприятные, а то и страшные новости. Людовик никак не мог получить развод с Маргаритой, заточенной и осужденной. Измена – недостаточно веская причина, чтобы добиться расторжения брака. Решить это мог только папа, а папу до сих пор не выбрали. Сын Филипп пытался контролировать процесс, но безуспешно. Страна гудела, как растревоженный улей. Нет сильного правителя – нет покоя, нет развития. И бывший король с ужасом понимал, что даже если сейчас все сложится наилучшим образом, никому не удастся поднять Францию с колен, на которые она так легко становилась.
Хартии! Черт возьми, молодой король мановением руки 19 марта отменил все, что удалось достичь во время правления Филиппа. Больше никакой единой монеты! Он позволил вассалам чеканить свою. Он позволил им содержать армии. Он закрепил крестьян! О, небо, страна откатилась в доисторические времена. Доменик сжал кулаки до хруста, с ужасом осознавая, что вспышка боли физической ничто – Юлиан в красках описал тот совет, на котором Людовик так легко и безжалостно подмахнул документы, положившие конец всему. Каким чудовищным напряжением воли Филиппу удалось объединить многие земли под своим крылом. И не войной! Переговорами! И все это полетело к чертям. О, небо, если ты наказываешь человека, то недостойными детьми. Нет наказания страшнее. Особенно, если речь идет о королях.
Наконец он решился сделать несколько шагов. Монфокон закрыт в это время. Его охраняют четверо стражников. Из глубин памяти всплыло донесение – люди отказываются нести вахту на Соколиной Горе. Боятся ночей. Тела, безобразные, разлагающиеся тела преступников, пугают их до состояния дрожи в коленках. И почти всю ночь стражники пьют у себя в сторожке, не обращая внимания ни на гостей, ни на ночных воров, мечтающих поживиться чем-нибудь у покойников. Сейчас Монфокон был практически полон. Доменик, сосредоточившись, оказался на нужном ярусе. Замер у тела Ангеррана, взялся за колонну и посмотрел вниз, несколько удивленный. Он не ожидал, что так легко прыгнет на второй этаж виселицы. Человеку это не подвластно.
– Вот к чему все привело, мессир Ангерран, – проговорил Доменик, обойдя вокруг тела со свернутой шеей.
Финансист был мертв. Еще вчера он разговаривал, смотрел в глаза стражникам, пытался поймать взгляд палача. Но, что скрывать, в ночь смерти короля он уже знал, что будет именно так. Знал. Хоть и боролся. Сильные при прошлом монархе всегда падают при монархе новом. Людовик не стал продолжать линию отца. Доменик нахмурился. В это мгновение, стоя рядом с лучшим доказательством, что все покатилось к чертям, Железный король не чувствовал ничего. Он был жестоко болен бессмертием, и с каждым днем конкретные дни растворялись в постепенно расширяющимся потоке той вечности, в которую его привел Юлиан. И в этой вечности уже не оставалось места для переживаний. Или он просто пытался найти успокоение в этой простой мысли.
Присутствие постороннего Доменик почувствовал за миг до того, как услышал окрик.
– Э! Стоять!
Он поправил капюшон и обернулся. Стражник стоял, схватившись за меч. Меч?
– Кто таков будешь? Поди прочь, здесь нечем поживиться.
– А поговорить со старым другом? – Доменик откинул капюшон и посмотрел человеку в глаза.
Тот поднялся по лестнице и теперь стоял в нескольких шагах, держа оружие наперевес. Естественно, в этом мрачном человеке он не узнал короля. Странные глаза тускло поблескивали при свете внезапно проснувшейся луны. Кожа казалась медной. Он был похож на статую, изваяние из тех, которыми украшают королевские надгробия в базилике Сен-Дени – стражник был там, когда хоронили Филиппа Красивого.
Доменик усмехнулся про себя – он слышал мысли человека так хорошо, будто тот проговаривал их вслух. Юлиан ошибся – способности развивались быстрее. Но он все еще боится солнца!..
– Я позову на помощь!.. Матерь Христова…
Договорить не успел. Оторванная одним движением голова описала широкую дугу и рухнула у противоположной стены Монфокона, ударившись о тело убийцы, повешенного четыре месяца назад. Извивающийся труп упал к ногам Доменика, обрызгав его кровью. Он не любил кровь. Как-то Юлиан привел ему человека. Не понравилось. А вот страх… мгновение страха, который пережил стражник, принесло слишком большое удовольствие.
Доменик прищурил глаза. Их тут четверо. Теперь трое.
– Считай это прощальным даром, Ангерран.
Венсенский лес,Лето 1307
Филипп устремил на распорядителя охоты неподвижный взгляд темно-синих глаз. Тот замер, вытянувшись по струнке. За годы службы он никак не мог привыкнуть к этой королевской привычке – смотреть в глаза, не мигая и ничего не говоря. Король будто давал возможность оправдаться, но на самом деле мог думать об отвлеченных вещах. А сейчас его думы были мрачнее, чем обычно. Значит, за черной меланхолией вполне может последовать вспышка гнева.
– Ваше величество, мы все подготовили, – продолжил распорядитель. – Олень. Несколько кабанов. Егеря потрудятся во славу вашего величества. Вы будете довольны.
Филипп молчал. Охота. Что за напасть. Еще час назад он думал об отдыхе, а сейчас мечтал вернуться в Фонтенбло и поработать. Тамплиеры занимали все его силы. Все его думы были сосредоточены на одной цели – ему нужны деньги. Деньги, которые можно направить на укрепление абсолютной монархической власти во Франции. К черту феодалов, к черту парламенты, советы и всяческие попытки ограничить власть монарха. Для Франции один путь – вперед, невзирая на препятствия, с сильным правителем во главе. Залог успеха – последовательность управления. Король хотел быть уверен в том, что все предпринимаемое им не зря.
Филипп разработал план, который уже начал претворять в жизнь. И сейчас чувствовал себя, как гончая, которая напала на след, но ее сдерживают. Она рвется с цепи в бесплотном стремлении помчаться за зверем, вцепиться в него зубами и получить одобрение. Филиппу не нужно было одобрение. Он хотел великого будущего для своей страны. И делал все, чтобы приблизить его. Он молод, здоров. У него есть время. И все идет просто прекрасно.
– Вы вволю поносили траур, ваше величество. Идите к людям. Убейте оленя.
Филипп вынырнул из тяжелых мыслей, с некоторым удивлением обнаружив, что распорядитель ушел. А вместо него у королевского стола стояла Сет. Его Сет, найденная и спасенная несколько лет назад. Его левая рука, тайная, разящая насмерть и готовая на все во имя своего короля.
– Траур?
Со дня смерти Жанны минуло почти два года. С чего она решила, что король носит траур?
– Моему королю нужно отдохнуть.
Сет прикрыла серебристые глаза и улыбнулась. Филиппу всегда казалось, что в этой женщине есть что-то особенное. Покажи он ее папе или любому из епископов, те в один голос начнут кричать, что он связался с колдуньей. Черные волосы. Серебряные глаза. Смуглая кожа. Высокая и стройная, сильная и грациозная, она совсем не походила на тех женщин, кого король привык видеть в своем окружении. В особенности на его бывшую жену.
– Король отдыхает.
– Осмелюсь не поверить, – улыбнулась она.
Сет оставалась единственным существом, кому Филипп позволял отступать от этикета. Он ценил редкие минуты с ней. Но не позволял девушке и себе переходить черту. Они встретились лет восемь назад. Он был молод и счастлив. Она – совсем ребенок, который погиб бы, если бы не эта случайная встреча в лесу Венсена.
– Сегодня здесь весь двор.
– Почти, – кивнул Филипп.
– Много новых лиц. Кого-то будут представлять?
– Мне не докладывали.
– Ты вернул из опалы барона де Маре.
Филипп пожал плечами.
– Пришло время.
– Ты видел дочь барона?
– Нет. Почему ты спрашиваешь?
Сет снова улыбнулась. Она подошла к королю, прикоснулась кончиками пальцев ко лбу, потом к груди и поклонилась.
– Моя душа принадлежит моему королю. И я молю тебя – один вечер. Тебе нужно отдохнуть.
Филипп прикрыл глаза. В чем-то она права.
Шарлотта де Маре, юная девица на выданье, скромно жалась к шее своего скакуна. Конь был слишком горяч для столь молодой особы, но она ничем не позволяла себе выдать волнения и – что скрывать – самого настоящего страха. Медные с позолотой волосы перехвачены лентой, и свободно покрывали спину до крупа лошади, отражая солнце и неизменно приковывая к себе внимание. Пронзительно-зеленые глаза смотрели сосредоточенно и опасливо. Она понимала, что красива. И знала: ее красота есть и оружие, и проклятие. Нужно молчать и не привлекать к себе внимания. Но как, если вокруг тебя столько людей всех сословий?
Ее род небогат, но верен короне. Отец – один из тех, кто признал королевскую власть беспрекословно, хотя его отношения с Филиппом нельзя было назвать гладкими. Барону пришлось постараться, чтобы вернуть расположение короля, пока тот наконец не ответил любезностью на любезность и не пригласил де Маре на королевскую охоту в Венсен. И вот она здесь. Ее первая весна. Выход в свет, от которого зависит вся ее жизнь. Ей уже шестнадцать. Еще год – и она будет считаться старой девой.
Шарлотта с тоской осмотрела мужчин, в предвкушении горячей охоты осаживающих коней. Многие из них были интересны. Милы собой, имели земли, доходы, близки к королю. Подавляющее большинство женаты. А кто-то женат для вида – и ей не хотелось знать, что на самом деле происходит в семьях. Ее мать умерла родами, оставив ее на руках отца. Тот вторую жену искать не стал, посвятив всего себя тому, чтобы обеспечить дочери достойное будущее. Они из славного рода, участвовавшего в крестовых походах и заслужившего многовековую славу. И все же род обеднел.
– Вы бледны, дитя мое. Ваша белая кожа желанна многим гостям его величества сегодня.
Девушка мучительно покраснела и оглянулась на отца. Совершенно седой, раздобревший, он смотрел на нее строго, как всегда, но любовно, как в те редкие моменты, если они оставались наедине. Странно было сознавать, что она совсем не знала его и совсем не видела. Ее ближайшим человеком была кормилица. А все остальное… Шарлотта совсем не знала свет. И боялась его. Но сейчас ее сердце трепетало – сегодня она увидит короля. И, возможно, человека, кому будет отдана. Ведь именно для этого юных девушек представляют ко двору – сыграть выгодную партию.
– И вы можете сказать о ком-то конкретно, месье?
– Возможно, – старый барон улыбнулся в усы. – Возможно, дитя мое, ваш первый выход в свет будет победоносным. Меня ждет король.
Охота была успешной. Мужчины истоптали лес копытами скакунов, но вернулись с богатой добычей. Женщины встречали своих мужчин, братьев и отцов, мужей и возлюбленных, даря им томные взгляды, а в глубине души мечтая поскорее вернуться в замок. Говорят, король сегодня не позволил ни одному из соперников и близко подойти к заветной цели. Король отдыхал. И он был доволен. На сегодняшний день он отложил дела, разрешив беспокоить себя только в случае войны или восстания. Сегодня Венсен, погруженный в сон со дня смерти королевы, окрасится всеми красками. Прислуга собьется с ног, а двор будет праздновать. Филипп закроет глаза на разгульные нравы, будет сидеть во главе стола, думать о своем, отмечая каждое движение, каждый жест, каждый взгляд. Он обязательно увидит то, что должно увидеть. И использует это в будущем.
Шарлотта смотрела на короля искоса. Так, чтобы никто в мире, ни человек, ни бог не смог бы увидеть этого взгляда, заметить его глубины и томления. Чтобы никто не мог осудить ее за низкие мысли и надежды. Чтобы никто не мог сказать, что на ней печать порока, что она колдунья с зелеными глазами, чье место на костре, но никак не в одной зале со всемогущим королем. Она сидела достаточно далеко от него. Их разделяли люди, столы, прислуга. Но порой Шарлотте казалось, что Филипп рядом. Ее сердце замерло в тот момент, когда он появился в зале, блистательный и прекрасный – и до сих пор румянец не сошел с белых щек, придавая ее лицу особенную прелесть.
Ей позволили быть на пиру, и она страшно волновалась. Отец представил ее барону де Ролье, недавно овдовевшему, но все еще полному сил и молодости. Но Шарлотта не смогла одарить молодого мужчину должным вниманием. Она слушала его рассказы об охоте, краснела, кивала и каждую свободную минутку использовала для того, чтобы посмотреть на короля.
Филипп был удивительно красив. Статен и благороден, как и подобает августейшей особе. Она знала, у него с королевой много детей. Он не был замечен в противоестественных связях. Он держал страну в железном кулаке и приблизил к себе людей низших сословий. Все, что Шарлотта знала о нем, восхищало и раньше, а сейчас сложилось в идеальный витраж.
– Барон, почему вы столь долго прятали от нас такой цветок? – чуть сипловатый голос де Ролье привлек ее внимание и заставил обернуться на отца.
Она уже не могла видеть, что темный, цепкий взгляд Филиппа остановился на ней. На бароне де Маре, а потом снова на ней. В глубине его глаз промелькнула скупая улыбка. Не могла Шарлотта видеть и серебристого взгляда Сет, скрывающейся в тени. Вездесущей Сет, знающей своего короля лучше его самого и безошибочно определяющей, что ему нужно в тот или иной момент.
– Вы же знаете наше положение, барон. Его величество позволил вернуться ко двору только сейчас.
– Вовремя.
– Шарлотта, почему вы молчите? – Отец посмотрел на дочь.
– Простите, батюшка, барон. Я впервые в королевском обществе. И не знаю, о чем говорить.
– Она скромна и прекрасна.
– Как и ее мать.
– Сочувствую вашей утрате.
Повисла неловкая пауза. Де Ролье и де Маре смотрели друг на друга, понимая, что вероятность объединения в одну семью слишком велика. Шарлотта – уже почти взрослая женщина, чистая и прекрасная, несмотря на скромное состояние своего отца – весьма перспективная партия. Взгляд де Ролье скользнул по ее профилю, спустился к декольте – ему нравилось думать о том, что можно стать первым и единственным господином этой маленькой женщины.
– Вы знакомы с королем? – внезапно спросила Шарлотта, разрушив очарование.
Мужчины посмотрели на нее неодобрительно.
– Каждый, находящийся в этой зале, знаком с королем.
– Кроме меня…
– Ваше время еще не пришло. Король занят. Чуть позже я представлю вас.
Старый барон вглядывался в лицо дочери, пытаясь понять, о чем она думает. Потом поднял глаза и увидел, что Филипп IV смотрит прямо на него. Король не изменил своей позы. Он слушал, что ему говорили, но не реагировал. По глазам барон понял – время пришло. Если он не представит дочь сейчас, как того требовал свет, у него не будет возможности сделать это еще раз. Барон встал. Филипп следил за ним спокойными холодными глазами. В подтверждение догадки появился королевский слуга.
Он поклонился гостям и сообщил, что король ждет.
– Простите, барон, – проговорил де Маре. – Я должен представить Шарлотту, а потом вернусь к вам.
– О, де Маре, я буду ждать с нетерпением. Ваша дочь обворожительна. И это такая редкость – иметь возможность поговорить со столь чистой особой при дворе.
Старый барон посмотрел на собеседника, пытаясь понять, что он хочет сказать на самом деле. Де Ролье – отличная партия. Не особо богат, но знатен. Еще молод – ему не исполнилось и тридцати. И уже вдовец. У него не было наследников, значит, нужна жена. И возраст Шарлотты не имеет значения, если она чиста. А она чиста. Осталось решить, как донести до него мысль, что лучше партии ему не найти.
Путь до трона показался девушке бесконечным. Она почти не держалась на ногах, когда он наконец подошел к концу. Филипп не сразу отреагировал на их появление. Шарлотта с отчаянно бьющимся сердцем присела в глубоком реверансе, ее отец замер, склонившись почти до земли.
– Ваше величество, – проговорил он, когда было позволено выпрямиться. – Нижайше благодарю вас за милость, оказанную моей семье. И с гордостью и смирением представляю вашему величеству мою дочь. Мадемуазель Шарлотта де Маре.
Филипп выпрямился и посмотрел на нее. Шарлотта подняла голову. Их взгляды снова встретились. Ей должно было отвести глаза, но девушка не могла найти в себе сил это сделать. Вблизи стало понятно, что глаза у короля не совсем черные, но темно-синие. И волосы оттеняют строгое лицо, спускаясь до подбородка мягкими волнами. На голове корона. Во взгляде – мрачное осознание собственной власти, силы, и еле различимый интерес к происходящему. Вблизи его красота казалась сокрушительной и слишком холодной. А в свете факелов глаза отдавали красным.
– Шарлотта де Маре, – низкий голос короля заставил ее затаить дыхание и наконец опустить глаза. – Мы рады видеть вас при дворе.
– Благодарю, ваше величество.
– Вам не стоит терять время, барон. Ваша дочь прекрасна.
– Благодарю за доброту, ваше величество.
– Вы уже разговаривали с де Ролье, барон? – Король наклонил голову и посмотрел вдаль, отыскивая глазами недавнего собеседника. Он прекрасно знал, что они разговаривали. И знал, к чему это приведет. Такой прямой вопрос не вписывался в рамки этикета – Шарлотта слышала, что отец перестал дышать, взволнованный настолько прямолинейным участием короля в жизни подданных.
Девушка понимала, что в эти мгновения решается ее судьба.
– Да, ваше величество, – стушевался де Маре.
– Хорошо. Надеюсь, мадемуазель будет покорна воле своего отца и своего короля.
– Как пожелаете, ваше величество.
***
Ночь с 30 апреля на 1 мая 1315Монфокон, Париж