Go to audiobook
Число людей, обитавших при дворе, увеличивалось за счет слуг, которых придворным разрешалось брать с собой с учетом их статуса. Все зависело от ранга: герцог или архиепископ мог иметь двенадцать слуг, лорд-камергер – десять, джентльмен Личных покоев – четырех, сержанты и клерки – только по одному. Сержанту-привратнику было приказано не допускать ко двору лишних слуг24, хотя есть много свидетельств того, что это правило нарушалось.
Королевские дворцы строили с расчетом на размещение множества придворных и слуг, для которых отводились целые крылья зданий – например, Задний двор Хэмптон-корта, где имелись квартиры для сорока придворных25, или Зеленый двор в Ноуле. Слуги обычно спали в комнатах над теми помещениями, где несли службу. Те, кому предоставлялось право на жилье, были перечислены в Постановлениях о придворном хозяйстве, а выделением помещений ведал лорд-стюард, но при расселении в небольших домах вопрос часто решался в порядке очереди – кто приехал первым, тот и получал комнаты. Правом на постоянное жилье при дворе пользовались лишь около сотни придворных, большинство их составляли советники, пэры и высшие чины – проще говоря, все, на кого король рассчитывал, когда нуждался в совете или быстром и эффективном исполнении поручений. Герцог Норфолк, например, имел квартиры в девяти королевских дворцах, и во время его отсутствия при дворе никто другой не мог вселяться в них.
Джентльмены, сопровождавшие короля, также имели право на жилье, хотя во время исполнения обязанностей они спали в личных покоях своего повелителя – на тот случай, если вдруг понадобятся ему26. Некоторым высокопоставленным придворным и распорядителям предоставлялись дома в пределах дворцовых территорий или рядом с ними: так, кардиналу Уолси разрешалось останавливаться во дворце Элтем, а Томас Кромвель иногда пользовался Сент-Джеймсским дворцом27. У других имелись жилища по соседству с королевскими резиденциями: в Гринвиче несколько придворных владели домами в черте города28. В Лондоне многие представители знати имели особняки на Стрэнде, поблизости от Вестминстера и Уайтхолла.
Квартиры для придворных были двух видов: имевшие две комнаты – каждая с камином и гардеробом, или «каморкой с нужником», – и состоявшие всего из одной комнаты с очагом. Обитателям последних приходилось пользоваться общественными уборными. В помещениях, выделяемых придворному, жили также слуги, поэтому места едва хватало. Самыми желанными квартирами, пусть и маленькими, были те, что находились ближе всего к королевским покоям29.
Ремонтом и обслуживанием жилья занималось Управление королевских работ, а за меблировку своего жилища и содержание его в чистоте каждый придворный отвечал сам. Иногда обставлять квартиры помогал король: так, Генрих велел доставить из Королевского хранилища кроватей лежак для маркиза Эксетера, своего двоюродного брата, и приказал Управлению работ изготовить для него два стула30. Когда в 1534 году лорд Рочфорд пожелал иметь в своем жилище венецианские окна, король заплатил за их установку31.
Те, кто лишь надеялся стать придворным и не имел жилья, обращались к королю за разрешением явиться ко двору. Предоставление такового или отказ в нем служили четким показателем того, пользуется ли проситель королевской милостью. Если придворного лишали права на жилище, это обычно служило недобрым знаком; в случае, когда ему дозволяли остаться при короле, проживание рядом с двором могло стать для него разорительным. Удаление кого-либо от королевской особы считалось настоящей катастрофой и воспринималось как величайший позор: сэр Ральф Сэдлер однажды сказал Томасу Кромвелю, что изгнание человека от двора оставляет пятно на его карьере навсегда32.
Распорядитель придворного хозяйства выделял места для лошадей придворных, а также койки для слуг: герцогу и архиепископу дозволялось иметь двадцать четыре лошади и девять коек, домашнему священнику – трех лошадей и две койки33.
Сначала придворным разрешали привозить с собой собак, однако животные доставляли столько неудобств, что в 1526 году, согласно Элтемским постановлениям, последовал запрет на содержание при дворе любых собак, кроме дамских комнатных; если же король давал согласие на то, чтобы человек приезжал со своими питомцами, их следовало держать в конурах, дабы дворец оставался «красивым, целым, чистым и хорошо обставленным, как приличествует королевскому дому и достоинству короля»34. Дамы могли заводить певчих птиц. Встречались и другие животные: у кардинала Уолси была кошка, а королю в 1539 году подарили «двух мускусных котов[15], двух обезьянок и мартышку»35. У Екатерины Арагонской имелась домашняя обезьянка; королева изображена вместе с ней на миниатюре Лукаса Хоренбоута. Генрих VIII держал канареек и соловьев в декоративных клетках, которые висели на окнах в Хэмптон-корте, а также хорьков, хотя и запрещал заводить животных своим придворным36.
Любимыми домашними питомцами Генриха были собаки, особенно бигли, спаниели и борзые; последних считали особенно благородной породой37. На протяжении многих лет король отправлял сотни таких собак, «украшенных хорошим железным ошейником», в подарок императору Священной Римской империи и королю Франции38. Собаки Генриха носили декоративные ошейники из бархата – что разрешалось только животным короля – и лайки, с шипами из серебра и золота или без них; некоторые были украшены жемчугом или гербом короля, а также его эмблемами – порт-кулисом и розой. Попоны для них шили из белого шелка39, а шерсть животных регулярно чистили «ворсистой тканью»40. После смерти Генриха в его кладовых обнаружили шестьдесят пять собачьих поводков41. Домашних собак кормили хлебом, а не мясом, чтобы подавить в них охотничий инстинкт. Две собаки короля, Кат и Бол, имели склонность убегать, и однажды Генрих заплатил огромную награду – почти 15 шиллингов (около 225 фунтов стерлингов) – за их возвращение42.
При дворе Генриха VIII никогда не наблюдалось такого распутства, как в окружении Франциска I. По сравнению со своим французским соперником Генрих выглядел образцом целомудрия, хотя попросту был гораздо более осмотрительным и, в отличие от Франциска, иногда женился на своих любовницах. Николас Уоттон, посол Генриха в Париже, был шокирован вольностью нравов при французском дворе – свидетельство того, что в Англии придерживались более высоких моральных стандартов.
Англичане не отличались особой щепетильностью в любовных делах; на самом деле они были достаточно свободны, откровенны и «имели некоторую склонность к распущенности»43. Эразм отмечал, что женщины всегда целуют мужчину в губы при встрече, и находил этот обычай приятным. При дворе, где женщины были в заметном меньшинстве, а большинство мужчин находились вдали от дома, легкая игривость в отношениях между ними была неизбежна. Однако король не допускал открытых проявлений распущенности и приказал своему старшему квартирмейстеру не допускать ко двору гулящих женщин44; иностранцы часто поражались осмотрительности и сдержанности английских придворных. При этом пьянство было довольно распространенным явлением.
Конечно, преобладали двойные стандарты. Блуд и супружеские измены никак не пятнали чести мужчин, личная жизнь многих родовитых дворян была весьма запутанной, при этом от женщин ожидали безукоризненного поведения. Некоторые считали дам, живших при английском дворе, довольно легкомысленными. В 1536 году испанский посол Эсташ Шапюи скептически высказался относительно хваленого целомудрия Джейн Сеймур: «Только подумайте, могла ли она, будучи англичанкой и долгое время проведя при дворе, не считать грехом то, что осталась девственницей»45. В том же году, когда племянницу короля, леди Маргарет Дуглас, уличили в тайном романе с лордом Томасом Говардом, один наблюдатель заметил: было бы неудивительно, если бы она переспала с ним, «учитывая, сколько примеров эта женщина видела и видит ежедневно»46.
Иностранцы невысоко ценили английских придворных дам: французский адмирал Бонниве, готовясь отправиться послом в Англию, говорил своим приближенным, что те должны «согреть этих холодных английских леди»47. В 1520 году посол Мантуи пренебрежительно отзывался о внешнем виде и одежде женщин, живших при дворе Генриха, и утверждал, что они слишком много пьют.
Двойной культ рыцарства и куртуазной любви, составлявший «подпочвенный слой» придворной жизни в то время, часто приглушал страсти, которые могли бы расцвести буйным цветом в тепличной атмосфере двора. Книги о рыцарстве и любовные романы, широко распространившиеся с изобретением книгопечатания, являлись любимым чтением знати, и запечатленный в них кодекс чести пронизывал все стороны жизни при дворе, от пышных зрелищ до отделки дворцов. Развитие вооружений вело к упадку культа рыцарства, но в 1509 году это еще не казалось очевидным.
Сам Генрих VIII, хоть и являлся типичным ренессансным правителем, был страстным приверженцем кодекса чести средневековых рыцарей и ожидал того же от своих придворных. Он находился под очарованием легенд о короле Артуре и рыцарях Круглого стола, однако лишь с началом Реформации стал опираться на свое мнимое происхождение от Артура для оправдания претензий на то, что Англия – это империя.
Себя Генрих видел странствующим рыцарем, что глубоко повлияло на его отношение к женщинам и стиль общения с ними. Искусство куртуазной любви с XII века определяло взаимодействие между мужчинами и женщинами знатного происхождения; новый прилив интереса к нему произошел при бургундском дворе. Рыцарю дозволялось выражать свои чувства к даме, обычно превосходившей его рангом и нередко замужней, то есть в теории недостижимой. Затем следовал изысканный «танец-ухаживание», в котором она исполняла партию возлюбленной, обычно не в физическом смысле, а он – непоколебимо преданного слуги. На турнирах рыцарь-поклонник носил на одежде или оружии знаки благосклонности своей дамы сердца; он сочинял в ее честь стихи, осыпал ее подарками, полными символического смысла, или занимал беседой, пестревшей остроумными намеками. Словесные игры между любовниками были очень популярны при дворе Тюдоров, причем оба использовали шифры, состоявшие из начальных букв их имен. Когда Генрих VIII писал Анне Болейн, он часто ставил в конце послания ее инициалы, заключенные в сердце. Были распространены и украшения в виде вензелей.
Простые придворные игры – жмурки, ранние формы тенниса, пятнашки командами, волан и гадания – имели особый скрытый смысл в куртуазной любовной игре, сама же любовь неизменно становилась темой развлечений, стихов и песен. Накануне Дня святого Валентина каждая дама устраивала лотерею, выбирая партнера на следующий день, и победитель покупал ей подарок. Влюбленность была в моде, но все это отстояло далеко от реалий брачного рынка.
Куртуазная любовь не всегда подразумевала настоящую привязанность: случалось, что рыцарь стремился обрести благосклонность дамы в виде выгодного для него покровительства. Хотя получение физического удовольствия не было конечной целью таких отношений, куртуазная любовь часто приводила к адюльтеру. Генрих VIII ухаживал за женщинами в соответствии с общепринятыми правилами, но король был таким же мужчиной, как и любой другой, а потому находился под властью сексуальных побуждений.
Екатерина Арагонская оказывала цивилизующее влияние на жизнь двора. При ней не могло быть и речи о какой бы то ни было непристойности. Королева ожидала от дам такого же благонравного поведения, какого придерживалась сама, запрещала в своем кругу пустые развлечения и допускала к себе аристократов старшего поколения – в противовес бойким молодым людям из королевской свиты48. Вместе с королем она много делала для того, чтобы при дворе восторжествовала добродетель – если не в реальности, то хотя бы во внешних проявлениях.
Королевское великолепие ярче всего проявлялось во дворцах. Их часто строили с большим размахом и задумывали изначально или перестраивали с целью подчеркнуть могущество и власть монарха, так как любое здание, где поселялся король, становилось на это время местопребыванием правительства. Кроме того, королевские дворцы служили достойным фоном для различных церемоний, а также служили для размещения множества людей1.
Ни один другой английский монарх не имел столько резиденций, сколько их было у Генриха VIII. В большинстве своем они располагались в Лондоне и соседних графствах, а важнейшие дворцы строились на берегах Темзы, чтобы можно было без труда добираться по воде в столицу или Вестминстер. Остальные в основном возводились рядом с парками и охотничьими угодьями.
К сожалению, то немногое, что сохранилось до наших дней от тюдоровских дворцов, не позволяет оценить их тогдашнюю роскошь. Лучше всего строения той эпохи сохранились в Хэмптон-корте, где со времен Генриха VIII уцелели несколько парадных залов и служебных помещений, но и они впоследствии подвергались переделкам. Однако в последние пять лет[16] в некоторых дворцах произвели тщательные археологические изыскания, и, кроме того, были опубликованы исчерпывающие исследования трат короля на строительство, основанные на анализе его счетов. Теперь нам известно гораздо больше об этих исчезнувших резиденциях.
В XVI веке существовало два типа королевских жилищ: главные, самые великолепные, где «имелся холл», то есть в таком дворце мог разместиться весь двор, и в его главном холле кормили всех служителей, и менее значительные, которые вмещали не столь большое количество людей: как правило, их использовали во время туров по стране или охоты. Иногда двор оставался в одной из главных резиденций, а сам король, взяв с собой немногочисленных приближенных и слуг, удалялся в какой-нибудь небольшой дом, ища уединения.
От своих предшественников Генрих унаследовал семь главных резиденций: лондонский Тауэр, дворцы Гринвич, Ричмонд, Элтем и Вудсток, а также Виндзорский замок. Кроме того, ему достались семнадцать менее значительных зданий, из которых в Лондоне располагалось только одно – замок Байнардс. В Оксфордшире находились четыре королевских жилища: два охотничьих дома – главные здания поместий Бекли в Отмуре и Лэнгли в Шиптон-андер-Вичвуде (последним ранее владел Уорик Делатель Королей, затем его перестроил и часто посещал Генрих VII)2; Минстер-Ловелл-холл, конфискованный у семьи Ловелл в 1485 году, которым Генрих VIII никогда не пользовался3; Юэлм, являвшийся собственностью герцогов де ла Полей из Саффолка вплоть до того, как последнего представителя рода лишили прав и состояния. В Суррее располагались дворец Уокинг, а также поместья Уимблдон4 и Байфлит, последнее когда-то входило в состав герцогства Корнуолл. Коллиуэстон в Нортгемптоншире был любимой резиденцией Маргарет Бофорт, а в Диттоне (Бекингемшир) выросла Мария, дочь Генриха. В Главном парке Виндзора стоял особняк Виндзор5, а среди Виндзорского леса – Истхэмпстед-парк, дом, который любила Екатерина Арагонская и в котором Генрих VIII часто останавливался, когда ездил охотиться6. Хэнворт в Мидлсексе позднее был роскошно отделан и переходил от Анны Болейн к Екатерине Парр. В Уонстеде (Эссекс), на краю леса Эппинг, стоял охотничий домик, который Генрих обновил около 1515 года7; неподалеку от Хейверинга имелся дом, который получали в приданое королевы Англии, в то время отданный Екатерине. Королевским особняком в Линдхёрсте (Гемпшир) не пользовался ни один монарх из династии Тюдоров – в нем проживал смотритель Нью-Фореста – Нового леса. Наконец, в поместье Тикенхил (Бьюдли, Вустершир) принц Артур и Екатерина Арагонская жили на протяжении большей части своего недолгого брака.
Помимо этого, Генрих VIII получил по наследству четырнадцать замков. Замок Беркхэмстед в Бекингемшире пустовал после смерти в 1495 году прабабки Генриха Сесилии Невилл, герцогини Йоркской, и постепенно разрушался. Рочестерский замок в графстве Кент был построен при нормандцах, но когда король проезжал через Рочестер по пути в Дувр, он предпочел остановиться в близлежащем монастыре. Кроме перечисленных выше владений короля, в Кенте имелись еще два замка – Лидский, также входивший в состав приданого английских королев, и Дуврский, укрепленный и отремонтированный Эдуардом IV, с роскошными монаршими апартаментами, которые украшали росписи в виде королевских леопардов и геральдических лилий; Генрих VIII бывал там несколько раз. Замок Хайэм-Феррерс в Нортгемптоншире принадлежал герцогам Ланкастерским, но Генрих VIII снес его в 1533 году и употребил камни для украшения Кимболтона, куда позднее была сослана Екатерина Арагонская. В Нортгемптоншире находился также замок Фотерингей, бывший оплот дома Йорков, постепенно приходивший в упадок. Нормандский замок в Хертфорде Генрих VIII велел привести в порядок и устроил в нем резиденцию для своих детей, полагая, что эта местность отличается здоровым воздухом, – король всегда относился к таким вещам с большим вниманием9. Уорикский замок, построенный в XIII веке, был и остается могучей крепостью10. Генрих никогда в нем не останавливался, но по его приказу там возвели более мощные укрепления. В четырех милях к северу стоял замок Кенилворт, полностью перестроенный в XIV веке Джоном Гонтом, герцогом Ланкастерским; при Генрихе V в окруженном рвом саду появился «прелестный деревянный банкетный дом»11; Генрих VIII разрушил его, заменив павильоном для «удовольствий» («pleasaunce») на заднем дворе12, тоже деревянным, от которого не осталось и следа. Замок Ладжершолл в Уилтшире датируется XII веком, но король поддерживал там в жилом состоянии лишь небольшой охотничий домик. Крепость Ладлоу в Шропшире служила административным центром Уэльса; здесь в 1502 году скончался принц Артур. Замок Шериф-Хаттон в Йоркшире, появившийся в XIV веке, выполнял эту же роль для Северной Англии13. Там же, в Йоркшире, находился датируемый XII веком замок Понтефракт, где в 1400 году был убит Ричард II14. Бóльшая часть построек замка Садели в Глостершире относится к XV веку, когда его благоустройством занимался Ричард III15. Генрих VIII мало интересовался этими замками, старомодными, неудобными и ненужными. Он предпочитал свои новые резиденции, где главное внимание уделялось не крепости стен, а комфорту и стилю.
Помимо перечисленного выше, Генрих владел заброшенным старым дворцом Плантагенетов в Кларендоне (Уилтшир), который ни разу не посетил ни один из Тюдоров: ко времени правления Елизаветы он уже пребывал в руинах. Кроме того, в его распоряжении находился дворец Черного Принца в Кеннингтоне, в двух милях к югу от Лондонского моста. Екатерина Арагонская ненадолго останавливалась там в 1501 году, но в 1531-м дворец был снесен, а его камни использовали для строительства Уайтхолла. Наконец, Генриху принадлежали руины Савойского дворца на Стрэнде, некогда великолепной резиденции Джона Гонта, герцога Ланкастерского, сожженного бунтарями во время Крестьянского восстания 1381 года и не восстановленного. Генрих VII выделил средства для строительства на этом месте лечебницы, но его планы не были реализованы. Возведение Савойской часовни, находившейся в подчинении монарху, как и Вестминстерское аббатство, завершилось в 1517 году (впоследствии ее перестраивали).
Генрих VIII был «непревзойденным строителем прекрасных дворцов»16, «образцом совершенства для своего времени в тонком искусстве каменного зодчества»17. Дворцы, «которые он возвел (ибо в этом деле ничем не уступал императору Адриану и Юстиниану Законодателю), – писал в XVI веке топограф Уильям Харрисон, – превосходят все остальные, имевшиеся до него в этом королевстве; они – вечный пример для тех, кто придет после. Поистине, зодчество никогда не достигало в Англии такого расцвета, как при нем»18.
Всерьез интересуясь архитектурой, Генрих был открыт для новых идей. В те времена архитекторов как таковых не существовало, и собственники проектировали свои дома преимущественно с помощью землемеров, умелых каменщиков и «мастеров работ»19. Проектировщиком своих зданий Генрих назначил итальянца Иоанна Падуанского, определив ему ежедневное жалованье в два шиллинга, но ясно, что этот человек был лишь одним из многих специалистов, приложивших руку к созданию его дворцов. Король нанял еще нескольких опытных мастеров, которые имели чертежные кабинеты на всех основных строительных площадках, в частности в Гринвиче, Уайтхолле и Хэмптон-корте20. Генрих и сам умело составлял планы построек. Свои эскизы он хранил в Гринвиче, в особом шкафу, вместе с чертежными инструментами – циркулями, линейками, ножницами и ручкой с железным пером21, а во время строительства часто просил, чтобы ему показывали планы или предоставляли отчеты22. Генрих посещал стройки и проверял, как идут работы, а также принимал активное участие в подборе мастеров. Любого плотника, каменщика, водопроводчика или чернорабочего могли привлечь к выполнению королевского заказа, даже если тот был занят другим подрядом.
Король был требовательным работодателем. Ему не терпелось увидеть свои дома законченными, и он нередко настаивал на том, чтобы люди трудились по ночам, при свете свечей, дабы уложиться в установленные им сжатые сроки. По его распоряжению над строительными лесами натягивали полотняные тенты, чтобы работы не прекращались и в плохую погоду23. Однажды он велел выдать пиво, хлеб и сыр землекопам, которые в полночь стояли по колено в грязи, под дождем и рыли яму для фундамента24.
Во второй половине правления Генрих прибегал к незаурядным способам приобретения собственности: некоторые дома попали в его руки после издания против их владельцев актов о лишении прав и состояния (человека объявляли изменником, а его имущество конфисковывали), а также по обмену и в результате роспуска монастырей; правда, бóльшую часть зданий он купил. На момент смерти король владел более чем семьюдесятью резиденциями, на которые потратил более 170 тысяч (5 миллионов) фунтов стерлингов25. Значительная часть их ушла на починку и обслуживание зданий26.
Королевские жилища строили главным образом в позднем английском перпендикулярном стиле, с украшениями, которые создавались под бургундским влиянием, в частности с применением кирпича и терракоты. Вскоре начали сказываться и веяния итальянского Ренессанса – в «античных» орнаментальных мотивах. Основными отличительными чертами тюдоровских дворцов были многоэтажные гейтхаусы, или воротные сооружения (здания со встроенными в них воротами, являвшиеся, как правило, частью крепостной стены) с зубчатыми турретами (башенками, пристроенными к верхней части стены), эркерные окна с каменными средниками и высокие дымники на печных трубах. Большинство дворцов имели один или несколько внутренних дворов, как в Бургундии. Стекло тогда можно было увидеть только в богатых домах и церквях: обилие окон с декорированными или витражными стеклами в жилищах короля свидетельствовало о его богатстве и высоком статусе.
Каждый дворец Генриха был обильно украшен королевскими гербами, геральдическими эмблемами, вензелями, девизами и другими символами, высеченными на камне, изготовленными из терракоты или стекла, нарисованными в свойственной тому времени манере; эти изображения виднелись над входными дверями, на стенах, флюгерах и окнах. То была великая эпоха декоративного стекла; едва ли уцелел хоть один его образец из дворцов Генриха, однако сохранились свидетельства того, что витражи с сюжетными сценами появлялись только в окнах церквей и часовен, а в других помещениях использовали стекла с геральдическими мотивами.
Те же изображения повторялись в декоре интерьеров, появлялись на украшениях, посуде, мебели, тканях и ливреях слуг. Геральдика служила международным кодом, который прекрасно понимали представители высшего сословия, и Генрих VIII прослыл большим ее знатоком. В эпоху, когда многие люди не умели читать, такая многозначная символика триумфально объявляла всему миру о том, кто является хозяином сооружения; в случае с королем она служила распространению при помощи архитектуры сведений о древности его рода, а также формировала в умах подданных образ монарха и укрепляла представления о его могуществе. В те времена аристократы охотно демонстрировали верность своему повелителю, украшая собственные жилища королевскими гербами и эмблемами, часто – в преддверии высочайшего визита или в память о нем. Однако из-за того, что Генрих VIII много раз вступал в брак, эти украшения приходилось часто менять.
Каменщики, строившие дворцы для Тюдоров, были англичанами, отделкой же занимались в основном фламандцы (или голландцы, как их называли), которые обычно выполняли работы по стеклу, а также итальянцы, отвечавшие в основном за скульптурные украшения. Иностранных ремесленников сильно ограничивали в правах: их не допускали в английские ремесленные гильдии, и за время правления Генриха было издано три акта, которые ограничивали сферу деятельности приезжих мастеров. Однако членам королевского дома разрешалось не соблюдать эти ограничения, а потому король мог нанимать на работу кого угодно.
Королевские дворцы возводились по определенному образцу, который в период правления Генриха VIII постепенно менялся, так как король все больше искал уединения и был убежден в том, что чрезмерная близость к людям порождает неуважение с их стороны. До XIV века короли жили, ели и спали в главном холле и большой палате, жизнь проходила на виду у всех, понятия уединения практически не существовало. На протяжении XV века порядки, установленные при дворе, стали претерпевать изменения, которые отражались и на устройстве королевских дворцов. Свои официальные обязанности король теперь исполнял в приемных залах, все более тщательно отделанных, но имел возможность удаляться в небольшие уютные комнаты, где ел, спал, проводил время со своей женой или наиболее близкими к нему джентльменами. Но и там король никогда не оставался один, приближенные помогали ему даже при отправлении самых интимных потребностей. Для других придворных, а тем более для домашних слуг уединение было редкой или недоступной роскошью.
У короля и королевы имелись отдельные апартаменты, часто являвшиеся зеркальными отражениями друг друга; их называли половинами или сторонами короля и королевы. Каждая включала в себя приемный зал, личный покой, опочивальню и, как правило, еще несколько личных комнат. В начале правления Генриха эти покои по бургундскому образцу, принятому при Эдуарде IV и Генрихе VII, располагались друг над другом в центральном донжоне. Апартаменты короля часто устраивали на южной, солнечной стороне. Они состояли из трех помещений: двух наружных покоев – Большой сторожевой палаты, или комнаты для стражи, и приемного зала – и одного внутреннего, личного. Наружные покои были открыты для публики, внутренние – частная территория. Попасть в королевские апартаменты можно было либо из главного холла, либо по парадной лестнице. Доступ внутрь зависел от близости к королю; вступать в личные покои монарха дозволялось лишь тем, кто в наибольшей мере пользовался его благосклонностью.
Главный холл, хотя его строили для того, чтобы поражать воображение, и иногда использовали для масштабных развлечений, в первую очередь служил столовой для слуг: они принимали пищу за столами на козлах, которые после трапезы убирали. Король устраивал в главном холле пиры по большим праздникам только в начальный период правления. При Тюдорах, из-за тяги к уединению, которую все больше испытывали монархи и знатные особы, значение главного холла быстро сходило на нет. Великолепный холл Генриха VIII в Хэмптон-корте стал последним помещением такого рода в Англии.
Большая сторожевая палата соединялась с главным холлом. В этом зале, увешанном гобеленами и обставленном буфетами с золотой посудой, несли дежурство йомены стражи. Здесь разрешалось находиться всем придворным и слугам. Сторожевая палата являлась местом проведения различных увеселений и церемоний, трапезной для знатных людей, советников, послов и главных служителей двора27, а также антикамерой[17] для тех, кто ожидал аудиенции у монарха. К сторожевой палате часто примыкала комната для пажей, где придворные надевали церемониальные мантии, после чего проходили в приемный зал, чтобы получить от короля титул. По ночам в комнате стражи на деревянных лежаках с соломенными тюфяками спали пажи и эсквайры (оруженосцы) покоев.
Дверь из Большой сторожевой палаты вела в приемный зал; сегодня мы назвали бы его тронным. Главным предметом обстановки в ней был трон под роскошным балдахином с гербами, стоявший на помосте напротив входа. Ни один человек, «каким бы ни было его звание», «не мог ни подходить близко к королевскому трону, ни стоять под балдахином»28. В этом зале монарх собирал свой двор, давал аудиенции послам и церемониально принимал пищу. В отсутствие короля придворные могли посещать приемный зал, но должны были снимать головные уборы и кланяться трону, проходя мимо него. Часто это было помещение, где убранство и обстановка отличались наибольшей роскошью, и, конечно, именно здесь происходили важнейшие встречи и церемонии. При Генрихе доступ в зал постепенно расширялся, и его важность, соответственно, уменьшалась. Со временем его функции перешли к отделенному от приемного зала небольшим коридором личному покою – внутреннему святилищу короля, где проходила его частная жизнь. Тут он обычно трапезничал, занимался делами государства, отдыхал. Доступ в это помещение и те, что находились за ним, строго контролировался: сюда имели право входить только служители личных покоев и советники короля. Остальные должны были ждать приглашения.
Личный покой обычно представлял собой комнату среднего размера, убранную дорогими гобеленами и устланную коврами; в ней также стоял трон. В гринвичском личном покое имелись:
…стол для завтраков из орехового дерева, круглый стол, покрытый черным бархатом, квадратный стол, посудный шкаф из деревянных панелей, три длинные скамьи с тремя стульями, стол, два стола на козлах, часы, расписной стол29, стоячее металлическое зеркало, ветка с цветами, нанизанными на проволоку, три костяных футляра для гребней, четыре ларчика для драгоценностей, резной дубовый стул, регаль30 с футляром, пара столиков из кости и дерева31 в кожаном чехле, решетка для жарки, каминный совок и кочерга32.
Служба личных покоев составляла один из двух центров силы при дворе (другим являлся Тайный совет). Занятые в ней люди стояли ближе всего к королю, который сам выбрал их себе в компаньоны; они удовлетворяли все личные нужды своего повелителя, а потому находились в выгодном положении, имея возможность влиять на политику и выступать в роли главных советников Генриха.