Go to audiobook
Она быстро передвигалась по их номеру, показывала, где что лежит: здесь теплые одеяла на случай, если похолодает, здесь полотенца на пляж, в душ, здесь кастрюли и сковорода, кофейник, бокалы для вина.
Вручила между делом визитку: «У Николая в таверне можно начать завтракать в одиннадцать утра, если вас не устроит отельный завтрак. Прокопий, племянник, держит магазинчик с продуктами, у Андреаса, рыбака, можно взять свежей рыбки, и я вам могу пожарить. До пляжа пять минут. Если флаг на горе повернут вправо, значит, на море волны и ветер, а если влево – спокойно и хорошо».
Балкон их номера выходил в укромный внутренний садик отеля. Там уже стоял накрытый стол: праздновали крещение правнучки или правнука хозяйки. Во главе сама пожилая хозяйка – белая пышная голова георгином, в черном с ног до головы, взрослые дети – родители молодых, молодые родители грудничка, передаваемого с рук на руки.
Татьяна позвонила им в номер, передала приглашение присоединиться. Павел как раз мылся в ванной, вышел голый, без полотенца. Анастасия посмотрела на его сильное тело, волосатую грудь, дорожку курчавых волос внизу живота, и ей стало неприятно: он был полон сил – жить, любить, заводить детей.
Нужен ведь какой-то подарок.
Татьяна сказала, что не нужно.
А кого крестят? Мальчика? Девочку?
Откуда я знаю. Наверное, девочку.
Их посадили за стол, налили узо: вот хлеб, сыр, разного рода рыба – большая и малая, вареные травы, мусака размером с противень. Аккуратные носатые дедушки, бабушки в черном – всякого звания родня – пили и пели. Молодого отца разморило от жары, вина и чувств.
Новокрещеной Марии – Анастасия шепнула: «Девочка, я была права», – желали прожить отведенный ей срок с Богом в любви и счастье. Девочка похныкивала на руках у матери, под белым платьем мелькали ее беспокойные крошечные пяточки. Разразился рев – сильный, как ливень. Молодая кудрявая мать, будущая матрона – намечающаяся полнота в руках, шее – спешно унесла ее кормить под гранатовое дерево.
Татьяна рассказывала, что из блюд особенно вкусно, вот, попробуйте мусаку. Я ее так редко готовлю, ем только в гостях или ресторане. А я думала, что готовят каждый день, удивилась Анастасия, ну что вы, это непростое блюдо, очень хлопотное.
Анастасии и Павлу хотелось искупаться, но было неудобно так скоро покинуть торжество. Хотя кому какое дело?.. Молодой отец вконец осоловел. На него не обращали внимания. Пожилые мужчины пели хором, и один, с гитарой, вышел из-за стола, махнул рукой, призывая к танцу. Женщины встали в круг, к ним присоединились мужчины. Анастасию с Павлом позвали тоже. Анастасия осталась сидеть, а Павел вышел в круг, положив руки на плечи мужчин, и общая сила танца подхватила его. Он смеялся, оглядываясь на Анастасию – правильно, неправильно? Анастасия показала большой палец – классно.
На пляже – пять минут по пристани с лодками – легли, не раздеваясь, прямо на темно-коричневый, как тростниковый сахар, песок. Голубое с розово-красными прожилками близкое небо соединялось с морем. Оно чуть синее оттенком. На пирсе пожилая женщина в длинной юбке читала книгу. Как она видит в сумерках? Павел разделся – и снова Анастасия посмотрела на его тело с завистью, болью и желанием, – зашел в воду и поплыл.
Женщина с книгой все сидела.
Перед ужином поднялись в горы посмотреть на старый маяк. Он давно не работал, над ним висели крупные звезды, стрекотали стрекозы, море внизу очень темное и страшное, как огромная рана, и запах сухих цветов, что росли тут.
Как называется? Не знаю, на чертополох похоже.
Ты заметила, какие здесь у местных старые машины? Бедность повсюду. Зачем им новые машины, когда у них есть море. Наивная душа. А тебе зачем машина?
Он обнял ее, она делала вид, что ей хорошо, чтобы и ему было хорошо. Ей не хотелось портить ему отпуск.
В таверну Николая, где они, следуя рекомендации Татьяны, решили поужинать, прибывали друг за другом, словно на тайную встречу, нарядные пожилые мужчины и женщины.
Две дамы, одна – в платье с бело-черными полосками, другая – в красном закатном, вышли из-за стола, словно приготовившись к исполнению танца, взялись за руки и продолжили разговор, недопустимый по какой-то причине за общим столом. Они стояли так долго, не разжимая рук. Анастасия успела съесть салат, пока не появился священник в черной сутане.
Обе дамы почтительно поцеловали ему руку, и другие тоже поднимались с мест и целовали ему руку. Священника усадили во главу стола, как на картинах о тайной вечере, и две женщины в платьях сели с ним рядом.
Анастасия засыпала от вина и усталости. Она сняла туфли, сидела на стуле с ногами, как в детстве. Павел спросил: «Как называется маленькая рыбка, которую мы ели на крестинах?» Официант показал пальцем в меню: есть биг и смолл. Смолл.
Принесли рыбу, она оказалась не такой, как подавали на крестинах. Павел расстроился: «Завтра спрошу у Татьяны. Время здесь стоит, машины те же, что и десять лет назад, а цены растут. Я помню, еще на Крите греческий салат стоил три евро, а сейчас уже пять».
Священник, сопровождаемый женщинами, ушел, за ним поднялись и другие. В кафе остались только Анастасия с Павлом и старички. Аккуратные, в белых брюках, они играли в шахматы за дальним столом. На их столе горела свеча, освещая доску с фигурами. Двое официантов присели к ним за стол, комментируя ход игры. Вышел и сам хозяин таверны Николай – крупный, кудрявый, с брюшком, неся на подносе тарелку с хлебом и огурцами, тарелку с сыром, бутылочку самогона, и тоже сел к старичкам. Все выпили по рюмочке. Вышла пожилая женщина, наверное мать Николая, и унесла бутылку.
Выбежала девочка с подносом, она несла кофе, Николай погладил ее по голове.
В номере включили кондиционер, закрыли ставни. Павел поцеловал ее наугад, попал в плечо и отвернулся. «Завтра продолжим шалить, а сейчас спать». И мгновенно пришел сон.
Несколько дней подряд, повинуясь путеводителю, осматривали достопримечательности. Павлу все это было неинтересно. Камни и камни. Анастасия выполняла познавательную программу за двоих, хотя ей тоже было неинтересно. В древнем Коринфе сфотографировались у Львиных ворот, после них там же целовались юноша и девушка, Анастасия подумала: они такие же, какими мы были когда-то, только у них все впереди.
В Эпидавре, в каменном знаменитом театре, забрались на самый верхний ряд и оттуда смотрели на уменьшившуюся сцену. Женщина в широких штанах, видимо гид, вышла в центр, громко хлопнула в ладоши, призывая свою группу, и американские туристы – толстые, бесформенные, в шортах, бродившие безо всякой цели, встали в круг и захлопали тоже. Павел засмеялся.
Вышла еще одна женщина, высокая, в желтом платье, наверное итальянка, и, решив проверить акустику, запела. Американцы переметнулись к ней, радуясь бесплатному концерту. Итальянка пела, сопровождая выступление выразительными жестами, и Анастасии казалось, что она обращается к ним – зачем вы мучаете друг друга? К итальянке подошла пожилая женщина в черном платке – концы повязаны на затылке, белые седые волосы, тонкие журавлиные лодыжки, наверное мама, и подарила цветы. Итальянка заплакала.
Они еще погуляли вокруг театра, держась за руки; туристы снимали на телефон столетние деревья, камни, кафешки с мороженым и соком – все, что видели вокруг. Анастасия купила мороженое – тут же пришли попрошайничать местные кошки. Одна, серая с пятнами, маленькая, аккуратная, была беременной. Анастасия оставила ей мороженое на крышке от кофе, соперницы, шипя, крутились у крышки, тоже претендуя на лакомство, откуда ни возьмись вылез огромный кот, похожий на опухшего от пьянства мужика. Анастасия топнула. Кот испугался, отошел.
Орды собак повстречались им в Нафплионе, когда-то столице Греции, а сейчас маленьком, почти сельском городке. Анастасия и Павел побродили по морскому порту, а после пошли обедать в первую попавшуюся таверну. Высокая официантка с черными стрелками на веках сидела за столом с двумя пожилыми мужчинами, и они по очереди целовали ей руки.
Обедали, не разговаривая. Павел углубился в телефон. Анастасия сохраняла хладнокровие, она обещала себе на время отпуска быть идеальной женой: не злиться, не обижаться. Но они все равно ссорились. Павел уставал от музеев, слишком жарко, длинные очереди, исчезал, Анастасия находила его в кафе, с бутылкой вина, обижалась, Павел был невозмутим и неприступен, и в такие минуты она думала: вот и все, вот и все, прозвенел последний звонок, глупая песня с ее выпускного, надо решиться и разойтись.
Но вечером в своей деревне, набрав закусок в таверне Николая, шли на пляж, раскладывали еду; тихо плескались волны – ведь хорошо, лучше, чем твой снег. В такие минуты уходили занудные муки одних и тех же переживаний.
Павел загорел, Анастасия оставалась белой, как крем от загара.
Они давно договорились: никаких святых мест. Все это было, и все это прошло: чтение акафистов Матронушке, очередь к иконе, начинающаяся с трех ночи, послушания, строгие посты, – но голубь не прилетел во второй раз с благой вестью, так бывает.
В Вешту, к святой Феодоре, они поехали только по туристическим причинам.
Русская женщина-гид в платочке водила экскурсию. Рассказывала о монахине Феодоре, простой греческой девушке, ушедшей в мужской монастырь или, по второй версии, на войну, в нее влюбилась безответно селянка, объявила себя беременной и соблазненной. Павел шепнул на ухо: «Какие вы, бабы, коварные». «Пусть мое тело станет храмом!» – Гид показала на храм, перекрестилась, и женщины тоже перекрестились.
В воде стояли свечи, и свет от них огибал крестным пасхальным ходом всю территорию монастыря. На крыше монастыря росли семнадцать деревьев – гладкие, полые внутри под чешуйчатой аллигаторовой корой.
Женщины молились, целовали стены, ступени, просили каждая о своем, и молельный хор поднимался туда, в небо. За допуск к Богу требовалась плата: святая вода за евро, свечи, поминание, иконки – четыре.
Анастасия не купила свечей, не зашла в храм – села на лавочку около ухоженных клумб.
– Там дальше еще какой-то храм с иконой, – сказал Павел.
Он тоже не верил в чудеса исцелений, подбадривал ее, как проскочивший мимо угодившей на мину. Он мог спастись. А она уже нет.
Мимо них прошла очень пожилая толстая монахиня и перекрестилась семнадцать раз. Анастасия хотела в отель, Павел – пожрать. К монахине подошла женщина, гречанка, и монахиня крепко обняла ее за плечи.
Тогда, после случившегося, Анастасия ходила в женскую консультацию к психологу. Там же, в другом кабинете, принимал священник. Анастасия записалась и к нему.
Она хотела усыновить ребенка немедленно: первая горячая реакция на горе – заменить нерожденного своего младенца на любого другого, чтобы новой любовью заткнуть дыру в сердце. Она ходила по улицам и всерьез искала брошенных младенцев, прислушивалась к звукам: вдруг где-то плачет, ведь находили же другие, она не раз читала в газетах.
– Не всем Бог дает детей, смиритесь, возьмите ребенка из детского дома, кто-то должен быть матерью этим детям, – говорил ей отец Александр, когда пили чай в его кабинете. – Ничего не поделаешь.
Ее мама регулярно смотрела выпуски «Пока все дома», рубрику о детях в детдомах, звонила ей после: «Какой там был чудесный ребенок, скажи Павлику. Взрослый даже лучше».
Поехали с Павлом в дом ребенка посмотреть на детей, просто посмотреть, она взяла подарки – пеленальный столик, качели и даже самокат, родители Павла подарили заранее к рождению ребенка, плохая примета, но они не верили в приметы. Подъехали – и боль, как пыль перед бурей, поднялась в душе. Анастасия смотрела в окно, сжимая руки.
Ну что? Не могу.
Павел ушел один, вернулся через час. Ну что? Ничего. Поехали домой. Она не стала расспрашивать. Не было сил.
Боль потери затвердела, не беспокоила, но никуда не ушла – лежала в маленьком гробике, и Анастасия ее носила вместо надежды. Анастасия не хотела видеть детей, говорить о детях и, глядя на чужих детей, уже не думала, что это могли быть их с Павлом дети.
И вот он сидел рядом – растерянный, грустный, взмокший от жары. Анастасия чувствовала себя виноватой. «Ну хочешь, давай поедем в этот храм». Гид, отпустившая свою паству на вольные хлеба, подсела к ним на скамейку, кокетливо оглядывая Павла.
– Вы не знаете, где в окрестностях можно от души поесть?
– Знаю. – Гид не замечала Анастасию, смотрела на Павла, а Павел весело на нее.
– Неподалеку есть деревня, там всего две достопримечательности – храм и таверна, – любезно рассказала гид. – Еда грубая, но вкусная.
– Я как раз такую люблю.
Гид объяснила, как проехать и что собой представляет таверна:
– Она одна там, сразу узнаете, около маленький пруд, и на заборе тыковки продолговатые, мускатные которые, ну поймете.
– А что они просят? – вмешалась Анастасия. Гид ее раздражала.
– Кто?
– Эти женщины.
Гид уже слегка обнажила плечи для загара, приспустив бретели и сняв платок.
– Разное. Я вожу русские группы. Ну, любви: кто сами замуж хотят, кто – чтобы дочери удачно вышли, все по-разному. Кто-то детей просит, Бог не всем детей дает. Детей надо заслужить.
– А у вас есть дети?
– Сын, – почему-то обиделась гид.
Анастасия хотела спросить: «А чем заслужили?» – но удержалась и не спросила.
Таверна в деревне оказалась запертой, на дверях висело рукописное объявление на греческом, сама деревня спала мертвым сном. Они оставили машину и пошли пешком. Склад старой техники, на склоне кладбище и роща хурмы. На маленькой площади рос огромный каштан, распустив павлиньим хвостом листья. Под ним, как под зонтом, стояла маленькая белая церковь. Они уже хотели уезжать, когда к церкви подъехал автобус, оттуда выскочил маленький мужчина в черном костюме, принял трость, и следом, опираясь на его руку, вышел старый священник и отпер церковь.
Молодой подошел к машине и жестами попросил Павла о помощи.
В автобусе между сиденьями стоял узкий, как лодка, стол. Павел и мужчина потащили стол в церковь. Анастасия вошла следом.
Внутри было темно и прохладно, как во сне. Священник с палочкой зажигал у икон свечи.
У алтарных ворот в серебряном окладе по самые глаза, словно в доспехах, икона Божьей матери со строгим непримиримым лицом взглянула на Анастасию черными скорбными глазами, и та вздрогнула. Мужчина внес огромный букет белых лилий и выронил из рук.
Анастасия погладила оклад рукой. Павел, дежурно перекрестившись перед иконой, прошептал на ухо: «Пойдем, сейчас внесут гроб». Он пах лилиями, и его ладони были мокрыми.
Они торопливо прошли мимо пустого стола и лилий. Мужчина из автобуса стоял на крыльце, расстегнув ворот черной рубашки, и курил.
– Погиб мальчик семнадцати лет. Он не из этой деревни. Везут из Афин. Его сбил русский отдыхающий. – В глазах мужчины не было горя, только деловитость и скука. – Я не родственник, – пояснил он Павлу, – попросили помочь.
Всю обратную дорогу они не разговаривали. Павел был мрачным, раздраженным. В отеле быстро принял душ и лег.
Что с тобой? Ничего. Устал. Анастасия не могла оставаться в номере: болела голова, прежняя тоска накатывала дурнотой.
– Я пойду прогуляюсь.
– Иди, – равнодушно отозвался Павел.
Темнело по-южному рано, уже горели фонари, столики у кафешек почти все пустовали, и в магазинах, предлагавших одинаковые товары – украшения, платки, купальники, шлепки, ласты, – тоже было безлюдно.
В детском магазине продавались смешные маленькие платья и тканевые туфельки меньше ладони. Она вспомнила о недавно крещенной Марии, купила ей те самые туфельки, крохотные панталоны с кружевами, рубашку с вышивкой и соску с бычком – наверное, родственником Минотавра.
Маяк впивался в море бледно-зелеными стрелами лучей. На яхтах вокруг пристани кипела жизнь. Анастасия рассматривала чужую жизнь, как трейлеры фильмов. Вечеринка: официант в белой сорочке разливает шампанское, крутится вентилятор, смеются дамы в вечерних платьях. Семейная идиллия: пожилой мужчина, его жена и мать жены пьют холодное белое вино и играют в карты. Вечерний покой: мужчина пьет кофе, женщина делает маникюр. Она посмотрела на Анастасию, и той стало неловко, словно она пришла на вечеринку, где ее не ждали.
В таверне Николая сидела за рюмочкой граппы Татьяна.
– Погода портится, – объявила она, – а мне еще до дома двадцать минут на велосипеде.
Ее ждал старый слепой муж, и Татьяне не хотелось домой.
– Это он сейчас старик, а был крепкий мужик такой, хозяин оливковой плантации. Я работала у него, собирала маслины. В девяностые сбежала с маленькой дочерью от голодной жизни, муж-алкоголик, без просвета, вот вы не знаете, что это такое – пьющий муж. Это горе. Это страх, это голод. У вас такой хороший муж. Красивый, ласковый. А детей нет?
– Детей нет.
– Что ж. – Татьяна поежилась. – Я забыла, что такое холод, хотя родилась в Мурманске. Белые ночи, северное сияние, снег, морозы под минус пятьдесят. Я даже зимой купаюсь в море: мне жарко.
Десять лет назад муж продал дело младшему брату, но Татьяна работает и у брата, и в гостинице. Без дела скучно. А дочь выросла, живет в Афинах.
Татьяна задумалась, ушла в прошлое.
– Вот, – вспомнила Анастасия, – это наш с Павлом запоздалый подарок на крестины.
– Прелесть какая! Вы молодчина! – Татьяна восторженно умилялась нарядам, но тут же загоревала: – А у хозяйки какое горе! Погиб внук в Афинах, а хоронили в соседней деревне: в местном храме чудотворная икона Божьей матери, у этой иконы его мать и вымолила. Ну, надо ехать, уже поздно.
Татьяна вскочила на велосипед, бодрая, легкая, понеслась к своему греку.
Анастасия вспомнила о матери, они ровесницы с Татьяной.
У матери давление с утра, больное сердце, лежит до вечера, плачет по пустякам, обижается. Все ее переживания касаются только собственной старости. Анастасия уезжала от матери с тяжелым сердцем и долго не могла разгрузить душу. В старости матери, как в Кощеевом яйце, хранилась игла и ее старости, и смерти.
Когда-то Настя приходила из школы после второй смены в темный и пустой дом – мама была на работе, – разогревала суп и ела без удовольствия, а потом наступал тяжелый темный час: казалось, что мама не придет и она останется одна в этом мире. Но мама приходила, а с ней и радость, и спокойствие: уроки сделаны, посуда вымыта, давай пить чай с конфетами.
И вот он, этот час, наступал на Анастасию всерьез. Они даже перестали ссориться, изводить друг друга. Старость съедала все чувства.
А еще два года назад они ссорились по-настоящему, горячо. Мать высказывала Анастасии, что та эгоистка, а та упрекала в эгоизме мать: «Оставляла меня у бабушки неделями, устраивая свою личную жизнь, а сейчас просишь меня – то массаж тебе, то в квартире убраться».
– Да, – сказала мать, – ты жалеешь только себя, ты привыкла так жить, саму себя обслуживать.
– Привыкла? То есть я сама выбрала это?
Мать поджала губы:
– Как ты со мной разговариваешь? Я тебя с рук не снимала, жопу подтирала.
– А скоро я тебе буду жопу подтирать.
– Я лучше отравлюсь, но не допущу этого.
Как тогда стучало сердце! Как она плакала, как жаловалась Павлу: «Разве я эгоистка? Разве я виновата, ведь она прямым текстом говорит мне, что я сама виновата».
Павел утешал: какие вы глупые. Давай Ирину Анатольевну завтра на чай пригласим. Ну ее.
И все-таки позвали. Пили чай. Анастасия подлизывалась:
– Мама, ты любишь чай, попробуй с мятой и лавандой, успокаивает.
– Мне не надо, я и без успокоительных справляюсь.
Но тогда в той палате никого не могла видеть, кроме мамы, даже Павла.
Как мать смотрела на нее, как гладила ее ноги, руки, словно они вернулись в то время, когда Анастасия была младенцем. Мать выхаживала ее, как в первые дни жизни.
В номер ей хотелось зайти как можно тише, но от граппы кружилась голова. Анастасия перепутала выключатели и включила свет в комнате вместо кухни, в ванной уронила шампунь.
Она легла на краешек кровати. Павел лежал на расстоянии вытянутой руки, рядом, а мог бы спать где-то за тысячи километров от нее. Его тело она знала наизусть: изменение его очертаний в точных значениях на весах, волосы на груди, под мышками, родинки даже в самых интимных местах. Но о чем он думает, она давно не знала.
– Ты пьяная?
– Да!
– Тогда не дыши на меня.
– Ты меня любишь?
Ничего не ответил. Притворился, что заснул. А может, и правда заснул. Погладила его по спине, по волосам. Он лежал неподвижно, но его тело отзывалось, дышало по-другому. Он повернулся и поцеловал ее.
Анастасия проснулась в десять утра, Павла не было в номере. Он вернулся, когда она одевалась к завтраку. Где ты был? Ходил гулял, я взрослый человек, я что, не имею права. Анастасия не попросила Павла завязать завязки на спине, как обычно, когда надевала его любимое платье. Ей казалось, что Павел сожалеет, она чувствовала спиной его взгляд – любяще тихий, она обернулась, желая мириться, но Павел сидел за ноутбуком и не смотрел на нее. Мне поработать нужно, я уже позавтракал.
Анастасия не стала ни о чем расспрашивать, выпила кофе у бассейна, там же накрывали к завтраку. На одном из шезлонгов лежала книга. Анастасия подошла, посмотрела. Шведские буквы. Первое слово – осень, а второе она не вспомнила. В бассейне сосредоточенно плавал мужчина, от бортика к бортику. Анастасия ему улыбнулась, он помахал рукой.
Море было тихое и прозрачное, несмотря на предостережения Татьяны, и в нем так четко были видны маленькие рыбки, словно они отражались в зеркале. Вчера Татьяна вспомнила, что они называются барбуни, надо сказать Павлу, у Николая порция в сто грамм за восемь евро, а у рыбаков – за килограмм.
Чистый солнечный свет, словно рафинированное подсолнечное масло, лился над морем.
С пляжа унесли почти все лежаки, осталось несколько у прибрежного кафе. Анастасия попросила официанта отнести один на пляж. Отец с сыном лет восьми-девяти выкорчевывали из песка зонты. Конец сезона.
Мальчик что-то спрашивал детским нежным голосом, отец отвечал, она заснула под гул их голосов, а проснулась от смеха. Две девочки в одинаковых купальных трусиках и с одинаковой стрижкой играли в мяч, младшая никак не могла поймать и почему-то хохотала.
Две упитанные старухи в одинаковых панамах, но в разных купальниках разместились рядом под единственным уцелевшим зонтом, смотрели на море и синхронно курили. Поодаль от них на песке сидела третья, еще крупнее, с маленькой детской сумочкой. Те две – шары туловищ на тонких ножках, – словно экзотические птицы, не сняв шляп, зашли в воду по шею и замерли, не собираясь никуда плыть. Официант тем временем принес им по маленькой бутылочке узо. Выйдя на берег, они достали из дамских сумочек бутерброды – белый хлеб с колбасой, выпили. Старухи заметили, что Анастасия их разглядывает, замахали руками: идем к нам. Анастасия поблагодарила их, но приглашение не приняла.
Ей уже не хотелось лежать на солнце, не хотелось купаться, но она заставила себя войти в море, после солнечного тепла неожиданно холодное, постояла в нерешительности и поплыла. На мгновение Анастасия подумала: а вдруг если плыть и плыть до изнеможения, то все, что заставляло ее страдать, останется на берегу?
Море теряло приветливость, расширялось вширь и вглубь, поглощало берег, как горе душу, равнодушное, страшное; где-то там, на дне, беззвучно поедали друг друга рыбы и колыхались косматые слизкие водоросли. Ей стало страшно, и она развернулась обратно.
Гречанки всё сидели на песке, расставив ноги, выпятив животы, как маленькие девочки, приготовившиеся катать мяч, совсем не заботясь о внешней привлекательности. Ей захотелось к ним, к этим женщинам, у которых, наверное, все прошло, отболело, и они живут, ни о чем не тревожась. Официант, услужливо ожидавший заказ в пустом кафе, перечислял, какие есть вайн. Анастасия отказалась от вина, только кофе, если дамам, она показала на старушек рукой.
Официант подошел к ним, перевел, те улыбались, благодарили жестами: мол, прости, но мы все, очень жаль, отпировали.
Третья все так же прижимала к животу свою маленькую сумочку, как собачку, но Анастасия успела увидеть, как она достала чупа-чупс, розовый, и облизала, как ребенок.
Анастасия вернулась в гостиницу к обеду. Солнце внезапно ушло, как и предсказала Татьяна, заволновался ветер, купола зонтов издавали хлюпающие звуки, словно крылья летучих мышей.
Павел в рубашке и шортах лежал перед бассейном, в окружении пустых лежаков. В гостинице стояла церемонная тишина без внешних следов траура, но казалось, что кто-то заперся в комнате и беззвучно плачет.
Анастасия шепотом рассказала Павлу, хотя никто бы и так не услышал, о горе, постигшем хозяйку, все, о чем вчера поведала Татьяна. Какое несчастное совпадение – крестины и похороны.
Павел видел, как хозяйка с чемоданом села в такси, а после приехала младшая сестра хозяйки, тоже старушка, да-да, ее Анастасия видела на завтраке. Павел потерся носом о ее щеку, понюхал кожу: пахнет водорослями. Небритый светлый подбородок (он никогда не брился на отдыхе), ярко загорелое лицо, и на этом лице особенно светлые, особенно добрые глаза.
Анастасии хотелось говорить с ним, она соскучилась, словно они давно не виделись.
Она рассказала ему об одинокой женщине с маленькой сумочкой на пляже. «Она, наверное, хотела кого-то убить. Я ушла, а она еще там сидит». А он ей про нового постояльца. С книгой? Павел не обратил внимания, с книгой или без книги. «Может быть, он как раз и есть тот таинственный человек, которого поджидает твоя старуха, чтобы пристрелить одним выстрелом». Они смеялись. Где-то горе, но не их горе.
Павел предложил развеяться в Нафплионе, он был ближе всего: посидеть в кафе, где подают марципановые трубочки, кофе в граненых стаканах, воду в кувшине с листьями мяты и огурцом.
Анастасия поднялась в номер переодеться. Телефон Павла лежал на кровати, на зарядке, на экране напоминание – третье октября, 13:00, Мавританова, УЗИ. Анастасия не сразу поняла, будет или было. Мгновенно отяжелело сердце, словно внутри заплакал испуганный ребенок. Ей хотелось позвонить Лизе и обо всем расспросить, но Анастасия не знала пароль от телефона.
Она вышла на балкон. Увидела Павла, он все так же лежал у бассейна. Сверху доносилось мяуканье. «Это ваш кот?» Подняла голову. Высокий мужчина с бородой и в очках держал в руках кошку. Она не вспомнила, как будет по-английски «местная». Пыталась объяснить, но махнула рукой. Мужчина опустил кошку, и та мгновенно прыгнула на дерево и по ветвям, привычной дорогой, спустилась к Анастасии. На балконе стояла ее миска с кормом. Анастасия привязалась к кошечке, даже хотела забрать ее домой, но у Павла была аллергия на кошачью шерсть.
Кошка доела корм, разлеглась на балконе. Анастасия гладила ее худое тельце, теплое от солнца и еды.
Павел, не скрывая раздражения, стучался в номер. Ну ты где? Анастасия отдала ему телефон: ты забыл. Павел быстро посмотрел на экран, Анастасия на Павла. Потом поговорим, вечером, подумала она. Павел заметил ее взгляд, заискивающе спросил: «Ты хорошо себя чувствуешь? Ты бледная». За беспокойством о ее самочувствии неуклюже прятался другой вопрос: ты прочла, ты знаешь, и что теперь? За двадцать лет научились читать по лицам, и она сделала вид, что не знает, не обратила внимание: «Все хорошо. Перележала на солнце».
В Нафплионе зашли в аптеку: у Анастасии разболелась голова. Провизор с пышными густыми усами не понимал, какое им нужно лекарство.
Павел набрал в переводчике. Провизор спрятался за шторку, вернулся с коробочкой: вот. Вместо привычных таблеток бумажные конвертики с порошком. А нормальных лекарств нет? Провизор на своем языке – греческо-английском, с применением жестов, забубнил, вручил брошюру и показал пальцем, мол, вот тут все есть, читайте.
Порошок был желтого цвета и кислый на вкус. Наверное, аскорбинка. Павел суетился: вдруг это отрава, не пей. Но боль постепенно стихала, а с ней успокаивалось сердце, уже не стучало так.
Анастасии уже не хотелось – так остро, жгуче – говорить о Мавритановой. Еще неделя отпуска, зачем выяснять сейчас, лучше там, в Москве, третьего октября.
Они сидели на скамейке напротив школы. На окнах разноцветные буквы греческого алфавита, и через буквы мелькали головы детей, учительница в длинной юбке ходила по кругу, шли занятия. Какой у них урок? Сколько там учеников? Семь, – угодливо посчитал Павел.
Анастасия взяла Павла за руку.
В кафе уже знакомая официантка принесла им пирожные, Павел заказал с избытком. Он не удержался и оглядел официантку: короткие шорты, стройные ноги, молодая, свободная, вся жизнь еще впереди. Анастасия стеснялась носить короткое, имея то же преимущество – стройные ноги, находила недостатки, пряталась в длинное, вот и теперь тоже в длинном платье.
Павел, чтобы прервать молчание, зачем-то сказал:
– Жалко того парня, а ведь нашему сыну тоже могло быть семнадцать.
Ее поразило, что он забыл. Не семнадцать – десять. Не сыну, а дочке. Сейчас ей могло бы быть десять, и она могла бы играть в мяч на пляже с теми двумя. Конечно, она бы стеснялась, если бы походила характером на Анастасию, попроситься принять в игру, и Анастасия сама бы ненавязчиво познакомила ее с девочками. Это Аня, такое она выбрала имя. Паша не знал.
Но не сказала. И еще не сказала, что если так все примеривать на себя, то их гипотетический сын тоже мог бы погибнуть в семнадцать. И как можно сравнить настоящее горе – жил мальчик и вот его нет – и пустое сожаление. И не напомнила, хотя хотелось, что его, Павла, существование без детей бессмысленно. Хотя вот он существует, сытый, проводит отпуск в Греции, ест пирожные, а тот мальчик, где он, его больше нет. Есть ли тут смысл?
Пес, карауливший их у таверны, вскочил, как только они вышли, и побежал за ними, выпрашивая новую порцию еды, хотя они уже поделились курицей и даже хлебом: пес не брезговал ничем.
Он был похож на давнего поклонника Анастасии. Его звали Гришей, да, Гришей. Он был влюблен в нее сильно и бестолково. Ждал ее у ледового дворца, вечно без шапки, без шарфа, немного пьяный. Добрый беспутный парень, кто-то говорил, что он много пил и пьяный выпал из окна. Десять лет назад. Она расплакалась тогда. Вспомнила тощую шею, румянец, испуганные карие глаза. И как он хотел ее поцеловать, а она не разрешала, и как вставал перед ней на колени, как говорил, что никогда никого не сможет полюбить, кроме нее.
А еще был бандит, про него много говорили, что он убил человека, она боялась его. Тот дарил розы, букеты не умещались в вазы, они их с мамой ставили в ведра. Гриша провожал ее домой, чтобы защитить от бандита. А он приезжал на машине, стоял около подъезда, она видела из окна, мама просила: «Давай вызовем милицию».