Go to audiobook
К православной вере у Петра сложилось своеобразное отношение. Восхищаясь жизнью Немецкой слободы и полюбив многое иностранное, он не ощущал глубоких корней церкви от отцов и дедов, когда еще патриархи почитались наравне с монархами. Скорее он воспринимал ее источником русской культуры. К тому же Петр лишился отца в четыре года, да и сам Алексей Михайлович уже начал присматриваться к Западу и собирался строить новые заимствованные порядки на патриархальной Руси.
Напрасно патриарх Адриан надеялся, что Петр все вернет к старому порядку, а духовенство безропотно полагало, что при новом молодом царе будут опять ходить во дворец и уверенно наставлять, радостно надеясь, что скоро иностранцев вышлют из России и дворы их отдадут грабить мужикам и холопам.
Как и всюду, в церквях непрестанно раздавался праздничный перезвон. Храмы и соборы были озарены свечами и монастырским пением. Все видели, как царь Петр, – по правую руку царица мать, по левую патриарх, – сходили с крыльца храма, отстояв смиренно службу. Появляясь перед народом, царица подносила подходившим по чарке водки. Царь, одетый в русское платье, был смирен, всем своим видом показывая, что слушается мать и патриарха. Петр из лавры выходил с высоко поднятой головой, лицо худое – уже третью неделю не курил трубки, не пил вина. После обедни садился в келье архимандрита под образа и боярам давал целовать руку. Наталья Кирилловна радостно говорила:
– Не знаю, как Бога благодарить, образумился государь-то наш, такой истинный, такой чинный стал…
Из иноземцев Немецкой слободы близко к нему допускался лишь один Лефорт, за которого он слезно просил матушку. И тот приходил по вечерам сразу в келью, не попадаясь на глаза патриарху. Петр хватал его за щеки, целовал и облегченно вздыхал.
С виду бесшабашный танцор, балагур, но говорил приятель молодому царю, о чем русские и не заикались: «У вас каждый тянет врозь, а до государства никому дела нет… Народа такого нет нигде… Ни ремеслов, ни стройного войска, ни флота… Одно – три шкуры драть, да и те худые…»
Говорил Лефорт, будто со свечой проникал он в дебри Петрова встревоженного ума, когда огонек лампады мерцал перед ликом Спасителя. Скоро за окном затихали шаги дозорных, и иностранец страстно продолжал, заглядывая в карие глаза:
– Ты очень умный человек, Петер… Я много шатался по свету, видел разных людей… Тебе отдаю шпагу мою и жизнь… Нужны тебе верные и умные люди, Петер… Не торопись, жди, мы найдем таких, кто за дело, за твое слово в огонь пойдут… А бояре пусть спорят между собой за почести, за свой живот, – им новые головы не приставишь, а отрубить их никогда не поздно.
Сейчас Яков с умилением вспомнил, как радовались вместе походам и стремлениям победить и научиться завоевывать для России больше земель.
Его сразу увлекла артиллерия, интуиция подсказывала, что это наиболее важный инструмент военных действий. Он словно предчувствовал, что артиллерию определят позднее «богом войны».
Успехи и победы незаметно приносили благосостояние и жалованные в его собственность земли, но все это не останавливало желания яростно продолжать трудиться во имя теперь уже полюбившейся страны. На первых порах не все было понятно в русской монархической иерархии, но как-то сразу интуитивно и безоглядно они поверили в еще молодого и напористого царя Петра. Что-то подсказывало, что этот жизнелюбивый и напористый человек, одновременно с русским характером податливый к разумению, способен преодолеть любые преграды к победе и понятной ему свободе. При любом удобном случае они были рядом с ним со своими искренними желаниями: и в потешных сражениях, и в первых походах с Петром на Запад и на Азов. Не все получалось сразу, но настойчивость молодого царя завораживала и вела неустанно молодых иностранцев с шотландскими корнями вперед.
Яков прекрасно помнил первый разговор с молодым царем. Сидели тогда большой компанией. Как всегда рядом с Петром словоохотливый Лефорт немного ломаным языком рассказывал, смешил и ободрял. Напротив Александр Меншиков, словно телохранитель, завистливо и внимательно сверлил последнего взглядом и также одобряюще балагурил, вторя иностранцу. Высокий с узкими плечами Петр заметно выделялся своей необычной фигурой среди молодого окружения, но был необыкновенно органичен и свободен в общении.
Яков не раз замечал, что прекрасно знающий характер и наклонности Петра красавец и первый гуляка, швейцарец по происхождению, Лефорт между своим нескончаемым словоблудьем частенько вставлял разумные и дельные мысли. И сейчас он ласково добавил:
– Твою артиллерию, Петруша, необходимо постоянно совершенствовать… Хочешь, я закажу… в Голландии еще пару самых надежных мортир?
Петр одобрительно с умилением смотрел на первого друга и помощника из Немецкой слободы. Франц Лефорт был старше остальных и первым из иностранцев «учителем жизни» и открывателем прелестей заграничной жизни. С приятным красивым лицом, напудренный и надушенный, он всегда привлекал внимание окружающих и моментально понимал царя. Услышав от него шутку или яркое выражение, он поднимал руки, хлопал в ладоши, заливался веселым смехом:
– Вот прекрасная шутка, веселее шутки не приходилось слышать… Ляксандр! – говорил он, смеясь и теребя бархатный в светлых тонах и кружевах кафтан. – Не заслоняй собой красивый профиль хозяина Плешбурга.
– Побойся Бога, дорогой Франц, он для меня герой навеки…
Сидя рядом с братом Романом, Яков вдруг услышал обращение Петра на свой счет:
– Как величать твоего младшего брата? – кивнул он Роману.
– Якушка, – опередил его Лефорт. Царь одобрительно кивнул. Находчивый ответ уменьшительно-ласкательного имени придавал определенный шарм доверия молодого монарха.
И он, младший Брюс, на слова Лефорта также одобрительно молчал, и эта внутренняя тишина, не по его воле, оказалась мудро-загадочной. Петр всегда был слишком эмоциональный человек и всего себя бурно выражал голосом и трепетным лицом. Яков сразу понял, что царь вдруг почувствовал глубину его души, что он далеко не простой и значительно глубже активных друзей – сподвижников, хотя не каждый мог тогда оценить сущность покладистого юноши. В тот момент Яков ощутил, что Петр от природы находчив, радуется всему новому, остроумен, и жизнь заставляла его быть очень прозорливым. Яков сразу обрадовался устремленной к познанию родственной душе.
– Вы не думайте, государь, в храбрости я не уступлю им, – он кивнул на Меншикова и брата.
– Я и не сомневаюсь, – улыбнулся растроганный Петр.
Шумная компания, одобрительно потакая царю, продолжала веселье. Петр на секунду отвлекся, но потом обратился к нему:
– А как тебе служится, Якушка?
По знаку зодиака сам Петр был Близнец и очень доверчиво относился к друзьям и вообще к дружбе, которую считал неотъемлемой для жизни. А окружение в потешных войсках, словно благодатная почка, само рождало открытость и доверие, целеустремленность и мысли о славном будущем, о необходимости изменить окружающий мир. Никто не мешал взаимообогащению каждого из-за здоровой дружбы и ощущению задора молодости.
Ответ Якова был этому подтверждение:
– Все замечательно… я будто в приключенческой сказке… Мы рвемся вперед в мечтах… в радостную неизвестность, государь!.. Иногда охватывает безмерное счастье, что сделал что-то правильное… истинное, будто сверху продиктованное…
– Ты угадываешь… и мои настроения, – задумался Петр.
– А что Сашка, правда, говорят, что он родился здесь и истинно русский?
– Сущая, правда, Мин Херц!
– Вот, Франц, – повернул голову Петр к Лефорту, – а, ты говоришь… русская земля не рождает людей, которые умеют мечтать…
– Ничего я такого не говорю про русских… А уж, если по правда, перед вами потомок… королей – Джекоб Даниел Брюс, – фатовато повышая голос, но все также картавя, выпалил Лефорт.
– Значит, говоришь… Данилович? – после паузы опять улыбнулся юный царь.
– Непременно – Данилович, Мин Херц, – подхватил Меншиков, с удовольствием подчеркивая общее с ним отчество.
То, что русский царь переименовывал всех на русский лад, а иноземцы с благоговением соглашались, создавало непередаваемый шарм и беспрекословное доверие к будущему императору.
Для Петра была очень важна не только дружба, но и искреннее доверие к человеку. Понимая свою незримую власть над окружением, он прощал и принимал интерес каждого во имя общего дела. Таким необычным душевным отношением он навеки объединял близких ему людей.
Яков был всегда с ним искренен и какого-либо собственного интереса к царю никогда не держал, помимо добросовестного служения.
С ярким пытливым взглядом, спокойный и скромный среди шумной бесшабашной молодежи, Якушка явно привлекал своим внутренним настроем. Петр вскоре узнал, что он хорошо ведает историю, увлекается математикой, физикой и большой любитель книг.
Во многом царь сформировал себя и свой план реформ благодаря умному и доброму Якушке, который был действительно не простой и с глубоким чувством провидения. Яков знал историю Египта, истоки трансформации многобожия к Единому Богу. Он знал и учился по английским правилам, которые были очень глубокими и весомыми тогда, увлекался завораживающими и мистическими методами алхимии, которая формировала первые азы теософии и будущей науки. Все это способствовало взрослению и развитию собственных устремлений Петра Великого.
Молодой царь не случайно стал больше присматриваться и искренне доверять младшему Брюсу. Якушка говорил немного, больше слушал азартные военные реплики, хотя в храбрости и разгулах, действительно, царю и его друзьям не уступал.
Петр вообще не терпел выскочек и воспринимал своих друзей за искреннюю дружбу и товарищество без зависти одного перед другим. Потому как – каждый был ярок и неповторим по-своему.
Александр Меншиков, привлекающий царя храбростью и русской пытливостью, также со временем глубже подружился с Яковом, и пытался многое у него перенять.
Имя «Якушка» сразу стало близким не только окружению, но и ему самому. Через пару-тройку лет, по мере сближения с царем и раскрытия необычных способностей младшего Брюса, Петр и его сподвижники стали уважительно называть его по имени и отчеству – Яков Данилович.
Став полновластным царем, Петр, не только не прекратил потешных занятий, но придал им еще больший размах: наряду с обычными экзерсисами стали устраиваться походы и маневры, длившиеся нередко неделями и даже месяцами. В этих походах участвовали и некоторые регулярные полки.
Якову были явно по душе шумные военные игры молодого царя, когда он мог сутками, забывая о еде и в ущерб сну, искать способы славных побед с захватом бутафорных, наспех сооруженных городков. Все это проходило весело и звонко, со стрельбой и боем барабанов. Потешные солдаты были набраны из царских конюхов, сокольничих егерей и прислуги. Самостийные офицеры состояли из юношей знатных фамилий и заслуженных военных. Всего у Петра было около трехсот таких воинов. С ним они ходили походами по деревням и монастырям вокруг Москвы, распугивая крестьян и особенно местных монахов. Когда в тихий полуденный зной из лесочка вдруг с бесовскими криками выкатывали пушки какие-то не похожие на русских люди в зеленых кафтанах и били по стенам деревянными ядрами, монахи просто замирали от страха, иногда узнавая лицо самого царя в пороховой копоти.
Сама служба в потешном войске была вовсе нелегка – ни дождь, ни зной, ни свет, ни заря – по прихоти молодого царя вдруг надо было выступать неизвестно куда и зачем, и как выяснялось потом, чтобы пугать, в основном, окрестных людей. Иной раз потешных будили среди ночи: Приказано обойти неприятеля. Переправляться вплавь через речку… Были случаи, когда служивые тонули или погибали, и это было в порядке вещей. При непослушании или отказе выполнить приказ – били батогами. К войску был приставлен воевода или генерал – Автоном Головин. Человек он был недалекий, но хорошо знал солдатскую муштру и быстро навел строгие порядки. При нем сам Петр нешуточно проходил военную науку в первом батальоне, названном Преображенским.
Через некоторое время к потешным на жалование позвали капитана Зоммера для освоения огнестрельного и гранатного боя. Из Пушкарского приказа доставили шестнадцать пушек, и стали учить стрелять чугунными ядрами и бомбами. Учитель был строг, поскольку эта наука требовала больше знаний и ответственности. Было уже не до потехи, и поначалу много побили в полях скота и перекалечили простого народу.
Несмотря на то, что продолжая службу в потешных, Яков оставался корнетом кавалерии, ему, также как и молодому царю Петру, очень нравилась и стала ближе артиллерия. Он понимал значимость ее реальных атак в бою и с восхищением одолевал все тонкости нового ремесла, а за проявленные знания и смекалку скоро возглавил отделение пушкарей.
Сразу обратив внимание на необходимость технических знаний в реализации этой военной профессии, молодой артиллерист или, как тогда называли – «бомбардир», сразу отметил у многих несогласованность в действиях и недостаток образовательной математической подготовки. Яков, не стесняясь, объяснял на примерах и открыто говорил об этом царю, который с удовольствием пополнял свои знания, полученные ранее от Тиммермана. Учиться военному делу стало модно и в скором времени необходимо.
В своей тетради по стрельбе Петр записал: «Градусы, которые внизу, когда стрелять – отведать перво… на сколько градусов мортир поставлен записать же; а потом стрелять, сколько далече бомба по опыту пала. Когда хочешь на уреченное место стрелять, тогда взяв дистанцию, потом взять циркулем на такие же градусы, которые при опыте на квадранте были, искать на таблице… и, взяв ту меру поставить на градусы, и сколько укажет, и на квадранте ставь».
Якову запомнилась на всю жизнь та прекрасная весна 1690-го. Прохладный сочный воздух, напитанный свежим запахом едва распускающихся листьев и душистого первоцвета, часто перебивал едкий дым пороха в импровизированных потешных атаках на очередную крепость.
Под крики «Ура!» моложавое войско устремилось к прочным чертогам подмосковного монастыря в районе села Богородского. Попавшее в стену ядро пробило зияющую дыру и разбросало крупные осколки кирпича, куски скрепляющей глины и дерева на довольно большом участке.
Потешные из числа кавалерии шумно приветствовали попадание и призывали брать крепость сходу. В азарте победы они не заметили, как к ним вышли служители церкви и несколько верующих женщин. Подойдя ближе, служители церкви начали стыдить компанию за причиненные обители разрушения.
Возбужденные молодые воины поостыли не сразу, но строгий вид женщин немного остудил их неутихающий пыл. Они пытались оправдываться.
– Да мы наступаем на неприятельскую крепость, – успокойтесь мамаши… Если нужно, заплатим…
Среди возмущенных верующих выделялась одна очень красивая молодая девушка с небесно-голубыми глазами и особенно оскорбленным взглядом:
– Делать вам здесь нечего… Лучше идите и помолитесь! – говорила она, искренне переживая за случившееся, – Где ваш командир?.. Я ему сейчас все выскажу…
Яков вышел вперед и сразу был сражен необыкновенной красотой ангельского девичьего лица. Строгие назидательные глаза чем-то напоминали ему тревожный и страждущий взор Сикстинской мадонны. Молодой высокий юноша ощущал глубокое внутреннее раскаяние.
– Если надо, я отвечу за это разрушение, – твердо вымолвил он.
Видя кроткий взгляд молодого симпатичного командира, юная монахиня немного успокоилась, но глаза ее еще пылали обидой.
– Что же это такое, барин, среди бела дня разрушают обитель?
Яков не мог выдавить из себя ни слова, так сразили его простые доходчивые слова девушки. Она заметила его смущение и уже смотрела на него сочувственно:
– Вижу, что вам совестно, барин, – продолжала она и теперь была похожа на ласкового ангела, стыдившего за необдуманный детский проступок.
– Не беспокойтесь, барышня, мы все восстановим, – опустил он глаза.
Поведение молодого человека было ей по душе. Она даже непроизвольно улыбнулась ему.
Группа священнослужителей и монахинь через минуту повернулась и удовлетворенная направилась к воротам обители. Яков, будто ведомый кем-то, пошел за ними. Молодая красивая монахиня оказалась рядом.
Немного робея, Яков посмотрел на нее, и вновь молния женской красоты пронзила его:
– Как вас зовут, милая барышня?
– Я не барышня, – пересиливая улыбку, ответил «ангел «во плоти»… – А, зовут меня Марфа… Я здесь послушница…
– Могу я еще видеть вас?
– Нам не положено… Если только матушка-настоятельница позволит, – ласково произнесла Марфа, входя последней и прикрывая врата.
Яков словно проснулся ото сна, так завороженно смотреть на женщин ему еще никогда не приходилось. Было здесь что-то неповторимо нежное от взгляда его матери, и одновременно – волнующий кровь тревожный зов всепобеждающей любви.
Весь день Яков был сам не свой. На это даже обратили внимание сослуживцы. В эту ночь ему приснились увиденные накануне милые черты, и наутро он твердо пошел в обитель и попросил аудиенции у настоятельницы.
Пожилая, строго одетая, со светлым взглядом настоятельница встретила его доброжелательно. Он увидел, что она была одной из вышедших вчера из монастыря монахинь. Она тоже вспомнила его, но спросила настороженно:
– Что вам угодно, молодой человек?
– Могу я, матушка, просить о свидании с послушницей Марфой?
– С какой целью вы собираетесь тревожить ее?
Яков не знал, что ответить и настоятельница добавила:
– Здесь нет места для игр в войну…
– Вот я принес деньги для ремонта, – протянул он монахине несколько червонцев. – Я чувствую свою вину и мне хотелось еще раз объяснить этой девушке…
– Это хорошо. Я вижу, что вы человек кроткий и искренний… Приходите в воскресенье на службу в церковь… Я скажу Марфе, чтобы она вас выслушала… Проповедь и назидание отцов всегда помогут… сын мой…
– Спасибо, матушка… Но я не православный…
Пожилая женщина немного задумалась и улыбнулась.
Она поняла молодого человека и тотчас приняла решение на следующей неделе отправить Марфу в дальний монастырь от этих целенаправленных глаз и бурных проявлений воли.
– Марфа – необычная послушница… У нее большая духовная дорога впереди… и глубокая миссия, – тихо промолвила вслед настоятельница.
На воскресную службу Яков пришел с необычным трепетом в душе. Чтобы увидеть Марфу, он даже решился на минуту заглянуть в церковь. Так было немало народу, кругом в объятиях нежной музыки певчих торжественно горели свечи.
Увидев знакомый профиль, он тут же вышел во двор.
«Я не сказал о времени встречи!» – с досадой подумал он, выходя из храма, и тут же почувствовал неожиданный свет сзади.
Он повернулся и увидел эти неповторимые страждущие глаза и вновь онемел.
– Здравствуйте, барин, рада вас видеть…
– Не зовите меня барином, Марфа… Мне хочется вам сказать… – он опять замолчал.
– Вы можете ничего не говорить… Я все чувствую… и буду молиться за вас…
– Мне очень приятно быть рядом с вами…
После небольшого молчания Марфа добавила:
– Нам суждено быть рядом…
– Так я могу надеяться?
– Будьте покойны, Яков… Моя жизнь и мои молитвы будут с вами…
– Вы знаете мое имя?.. Но оно не совсем такое.
– Нет, оно ваше исконно! – она опять ласково посмотрела на него. – Мне надо идти на службу… Прощайте.
– Почему прощайте?
– Я скоро покину это место… Меня отсылают в другой монастырь… Так надо, Яков… – она повернулась и пошла к храму.
Молодой человек, как во сне, долго смотрел на удаляющийся стройный силуэт. Яков ничего не мог понять, но больше никогда в жизни не видел ангельский облик Марфы, лишь только в воображении или во сне. Она осталась для него ликом православия, истинного понимания и даже душевного благоговения к русским людям, хотя остался он до конца жизни убежденным лютеранином. Только неугомонный ритм военной службы, постоянные ее тяготы и заботы помогли Якову со временем немного забыть неповторимый образ и первое чувство истинной любви.
В молодости воспитывают не наставления, а реальные люди, кажущиеся героями, с которых хочется писать себя. Среди этой молодой поросли Петр не являлся идеалом, но у него была власть, и все это чувствовали, немного завидовали, хотели по-своему быть при этой власти и помогать ей своими действиями и, естественно, продвигаться по службе.
Отстранив от власти царевну Софью, с 1689 года Петр начал лично управлять государством. Он приблизил к себе людей, доказавших ему свою преданность и верность. Среди них были в первую очередь Федор Ромодановский, управлявший Преображенским приказом и бессменный начальник всех потешных, а также начальник регулярных войск шотландец Гордон. Были и молодые сподвижники, почти ровесники, иностранного происхождения: Франц Лефорт, Меншиков, Роман и Яков Брюсы и многие другие, которые, имея опыт и будучи уже на командных должностях, на деле заявили о своей преданности царю.
Теперь уже от потешных войск осталось только название, а на самом деле это были первые зарождающиеся подразделения новой русской армии.
Начиная с 1690 года, во время импровизированных походов разыгрывались примерные сражения. В дневнике Гордона упоминается такое сражение между потешными и стрельцами от 4 сентября 1690 года: «Мы бились партиями и целыми корпусами до темной ночи, и с такой запальчивостью, что многие были ранены и обожжены порохом».
Тогда же при штурме Семеновского потешного двора пострадал сам Петр. Он неудачно обошелся с ручной гранатой, которая, разорвавшись в руках, обожгла ему лицо. Однако после нескольких месяцев лечения от ожогов Петр тут же, как встал на ноги, продолжил занятия и походные сражения.
Так молодой царь устраивал активные учения своей будущей армии. Одним из таких итоговых сражений «Марсовой потехи» был, так называемый, Большой Кожуховский поход осенью 1694 года на правый берег Москвы-реки у Симонова монастыря. По существу, это были первые крупные военно-инженерные маневры по взятию крепостей. Пётр принимал в них самое деятельное участие в звании бомбардира Преображенского полка. Полученный опыт учений использовался позднее в Азовских походах 1695–1696 годов и последующих военных кампаниях. Движение войск к месту импровизированного сражения проходило торжественно через Москву, процессия прошла по Мясницкой через Боровицкие ворота и Каменный мост.
На берегу Москвы-реки спешно соорудили крепость, огороженную высоким земляным валом и глубоким широким рвом, вдоль вала тянулся плотный плетень с проделанными в нем бойницами. Оборону крепости поручили шести стрелецким полкам с конницей. Во главе этого войска был поставлен капитан Преображенского полка Иван Бутурлин, который по этому случаю получил шуточный титул «царя Ивана Семеновского».
Другой отряд, который должен был осаждать крепость, состоял из двух потешных полков и двух полков новой организации с конными частями, гранатометчиками и артиллерией. Командование этим отрядом Петр поручил своему любимцу Федору Ромодановскому, который выступал как «царь Федор Прешбурский».
Общее руководство маневрами Петр возложил на Гордона как на знатока военного дела, а сам царь, в звании рядового бомбардира Преображенского полка Петра Алексеева, определился в потешную артиллерию, назначенную для осады крепости. Вместе с Петром сюда вошли и все его сотоварищи-бомбардиры: Меншиков, Лефорт, Брюсы, Хабаров, Корчмин, Воронин, Лукин, Третьяков и другие.
Бомбардиры, среди которых были Меншиков и младший Брюс, несмотря на то, что служили в кавалерии, были одеты одинаково с пушкарями, и выделялись среди бородачей своими юношескими задорными лицами.
28 сентября осаждающие подошли к крепости, перешли реку вброд и начали подготовку к штурму. По замыслу предстояло в намеченных местах засыпать ров, устроить удобные подъемы на крутой земляной вал и проделать проходы в плетеной изгороди подобно пробиванию брешей при штурме крепостной стены. Эти подготовительные работы обеспечили своими силами бомбардиры.
Стрельцы всеми мерами старались помешать работавшим внизу у рва, бросая в них из-за укрытий ручные гранаты и зажигательные снаряды. Бомбардирам удалось подтащить к самому рву телегу с прикрепленным к ней длинным железным копьем; на ней имелись зажигательные и горючие материалы – сера, смола, а на стержень копья были нанизаны пучки соломы. Телегу раскатили так, что копье врезалось в плетень; после этого ее подожгли. Огонь быстро перекинулся на плетень. Стрельцы бросились тушить пожар, но потешные отгоняли их от места пожарища. В результате всей этой операции часть плетня сгорела, и в нем образовался широкий проход для штурмующих. Отдельные смельчаки из потешных перебрались через ров и, вскарабкавшись на вал, начали лопатами расширять проход, сбрасывая землю в ров. Однако эту работу до конца довести не удалось, так как стрельцы отогнали их палками с горящими пучками соломы.
Молодые бомбардиры во главе с Петром искали новые способы для начала штурма. Оказавшийся рядом Яков крикнул Петру:
– Государь, этот грозный вал можно обрушить подкопом.
– И то верно, Якушка!.. Ребята, засучивай рукава, бери поддоны, тяпы и лопаты… начинай быстро работу! – распоряжался Петр Алексеев.
Стрельцы, увидев это, начали забрасывать потешных землекопов ручными гранатами.
– Разреши, государь, пустить в ход отделение пушкарей, – опять появился рядом Яков.
– Валяй, с Богом! – с радостной улыбкой сверкнул очами Петр.
Потешные пустили в ход свою артиллерию. Они открыли огонь из пушек по валу и крепости, прогоняя с него стрельцов. Теперь можно было продолжать беспрепятственно осуществлять подкоп. Туда заложили ящики с горючими материалами, а в ров сбросили телегу, наполненную масляным тряпьем, и подожгли ее.
Подкоп удался, и вал обрушился, засыпав в этом месте ров. Это позволило начать окончательный штурм. Потешные с молодыми командирами бросились на приступ, но стрельцы встретили их градом ручных гранат. Атаковавшие имели и пострадавших. Даже Лефорт получил ожоги лица и уха от брошенного огненного горшка. После нескольких минут сопротивления потешные все же взобрались на вал, и тут произошла ожесточенная схватка: стрельцы отчаянно защищали проделанный в изгороди проход. Только к вечеру закончился рукопашный бой. В результате нападавшие сломили сопротивление стрельцов и овладели крепостью, взяв в плен весь ее гарнизон. Так «царь Федор Прешбурский» разбил «царя Ивана Семеновского».
При первом штурме крепость была взята открытой силой, роль артиллерии свелась только к подготовительным работам для штурма. Такой способ в реальности допускал большие потери наступающих. Поэтому 8 октября применили второй более распространенный способ взятия крепости с помощью длительной бомбардировки артиллерией, которая уничтожала артиллерию противника, разрушила крепостные стены, вызвала пожары и нанесла большие потери гарнизону крепости.
В один из моментов захватывающей битвы Яков вдруг почувствовал, что ядро противника летит ему прямо в сердце. Страха не было, так быстро пришла эта мысль. И тут же он будто увидел отводящую снаряд руку прекрасной Марфы, словно с небес. Когда ядро упало недалеко и разорвалось, он еще долго смотрел на это место. Вреда причинено не было, только пороховой дым застелил глаза и растревожил душу. Видение тут же прекратилось, и в пылу боя он моментально забыл об этом, как будто ничего и не было вовсе. В этот раз падавшие в крепость бомбы, по словам Петра Алексеева: «Великий ужас в осадных людях учинили».
Во время этого похода петровские бомбардиры хорошо освоили практику навесной стрельбы, вызвав многочисленные пожары и разрушения. Так вторично пала крепость, на этот раз при деятельном участии артиллерии. При этом войска ознакомились с устройством крепостных сооружений и овладели приемами ведения осадной войны. Они на практике убедились в значении артиллерийского огня, и с какими трудностями приходится сталкиваться в обороне и при осаде. Бомбардиры же получили практику не только в артиллерийской стрельбе, но и в производстве разнообразных инженерных работ.
Хотя оружие, применявшееся обеими сторонами, не было боевым – штыки у ружей деревянные, ручные гранаты и бомбы, наполовину заполненные порохом, – но обе стороны понесли чувствительные потери: 24 убитых и свыше 50 раненых. Даже сам генерал Гордон был ранен. Яков Брюс участвовал в походе в качестве поручика второй роты рейтарского полка в составе лагеря князя-кесаря Федора Юрьевича Ромодановского.
После Кожухова двумя армиями научились теперь воевать по всей науке. Про полки Лефортов и Бутырский, преображенцев и семеновцев, именованных теперь лейб-гвардией, иностранцы отзывались, что не уступят шведам и французам.
После полученного опыта и реальных навыков взятия крепостей в народе, и сама московская знать начала подумывать о завоеваниях Нижнего Дона и степях далекого Крыма: «Были бы степи наши – в зерне бы купались… Бусурманы проклятые не пускают… Сколько нашего брата в Крым угнали…»
Имели место споры о будущей войне и в Немецкой слободе. Многие не очень одобряли: «Черное море нам не надобно, к туркам, в Венецию лес да деготь не повезешь…» Но прошедшие Кожухов военные, в особенности молодые, уже горячо стояли за любую войну.
Но славой Кожуховского похода гордиться можно было разве что на пирах под заздравные речи при звуках литавр. Офицеры, в париках, шелковых шарфах до земли и при огромных шпорах, не раз слыхивали вдогонку: «Кожуховцы! – храбры бумажными бомбами воевать… а ханских пулек попробуйте…»
Сомневались многие – предприятие казалось рискованным: «А вдруг – провал?.. Не спастись тогда никому, всех захлестнут возмущенные толпы холопов… А не начинать войны – того хуже, царя опутали немцы – душу подменили, денег уйма идет на баловство, люди страдают, а дел больших не видно».
Петр помалкивал. На разговоры о войне отвечал двусмысленно: «Ладно, ладно, пошутили под Кожуховым, к туркам играть пойдем…» Только приближенные Лефорт и Меншиков знали, что Петр постепенно освобождался от страха памятного бегства в Троицу. Понимали сердцем, что воевать он все же решится.
Лефорт был неповторим не только в компании молодых военных и на паркетах светской жизни. За что он ни брался – удавалось, становилось явью и преумножалось с лихвой. Именно по его рекомендации когда-то в потешные войска был приглашен тезка – Франц Тиммерман, который впервые объяснил Петру, как обращаться с астролябией, и старика Картена Брандта, хорошо понимающего морское дело. Брандт увлек молодого царя строить суда в селе Измайлове с первого удивительного ботика Петра, ходившего под парусом против ветра.