Go to audiobook
В общей сложности святитель Лука провел в тюрьмах и ссылках одиннадцать лет. Против него было заведено шесть уголовных дел. По пяти из них посмертно, уже в постсоветское время, он был реабилитирован. Что касается шестого, то у правосудия до сих пор не дошли до него руки. К святому применяли разные методы воздействия. В двадцатых – первой половине тридцатых годов власти, несмотря на гонения, считались с медицинскими заслугами нашего героя и пытались убедить его отказаться от религии в пользу науки. В годы Большого террора Войно-Ясенецкий рассматривался как представитель той группы, которая подлежит уничтожению. Никакое «раскаяние» не могло его спасти от неминуемой смерти. Спасло его чудесное стечение обстоятельств и мужество. Мученичество советского периода, как отмечает историк Алексей Беглов, имеет свою специфику, связанную с характером преследований за веру. Сегрегация по классовому признаку в СССР дополнялась сегрегацией по религиозной принадлежности. Активные верующие, особенно духовенство, попадали под каток повышенного налогообложения, их выселяли во время «чисток» из крупных городов, записывали в число неблагонадежных. Вера становилась препятствием в карьерном росте, грозила осложнениями дома, в коммунальной квартире, столкновением с общественными организациями, репрессиями. Если мученики первых веков христианства сохранились в церковном предании как свидетели веры и воскресения, то советские верующие очень часто становились свидетелями Голгофы (1). Они проявляли христианское смирение перед лицом близкой расправы, как сделали это на заре русского христианства князья-страстотерпцы Борис и Глеб.
Страдания святителя Луки оказались связаны и с молчаливым стоянием у Креста, и с героическим утверждением веры, Воскресения. Он совместил в своем подвиге раннехристианский и более поздний опыт свидетельства. Погружение во тьму стало одновременно и вхождением во мрак, где был Бог.
В СМИ началась травля «тихоновского архиерея». Его обвиняли не только в контрреволюции, но и, как ни странно это звучит сегодня, в нарушении церковных канонов. Ничтоже сумняшеся журналист Горин на страницах официального органа ВКП (б) «Туркестанской правды» за несколько дней до ареста святителя размышляет о правомочности рукоположения врача и приходит к выводу, что архиерейскую кафедру Лука захватил незаконно. «Воровской епископ» – вот главный слоган фельетона. А главный его посыл – необходимость возбудить уголовное дело против В.Ф. Ясенецкого-Войно: «…все это представляет достаточно материалов для привлечения его в порядке внутреннего управления к ответственности» (2).
В свою очередь сотрудники карательных органов состряпали обвинение. Подсудимому инкриминировали агитацию за международную буржуазию и распространение ложных слухов о якобы неправильном осуждении патриарха Тихона. Еще одна страшная вина – продолжение существования союза приходов, признанного местной властью незаконным, и участие в этом союзе Луки. Задача ведомства Дзержинского была предельно простой: удалить под любым предлогом из города «контрреволюционера», отправить его в ссылку. Ведь пока он оставался в Ташкенте, народ слушал его, а не раскольников. К августу 1923 года все храмы епархии контролировались обновленцами, но они стояли пустыми. Наказ опального владыки не иметь ничего общего с «лютым вепрем» соблюдался церковным народом неукоснительно.
Ясенецкого-Войно решили отправить в Москву, в центральное Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ), в задачу которого входила борьба с контрреволюцией. Обратим внимание на процедуру рассмотрения дела. Никакого суда над владыкой не было – его судьбу решили во внесудебном порядке. До этого святителя держали в ташкентской тюрьме в относительно сносных условиях. Известно, что режим заключения двадцатых годов позднее, после сурового ужесточения условий содержания заключенных в 1930-е годы, казался весьма легким. После первых допросов профессора-епископа перевели из одиночки в большую общую камеру. Арестанты имели возможность встречаться с родными, принимать от них передачи, совершать прогулки на большом внутреннем дворе, читать и писать. Последнее обстоятельство было особенно важно. Врач не отказался от мысли закончить «Очерки гнойной хирургии». И в этом намерении проявились не только его упорство, но и патриотизм: он хотел быть полезным стране, людям. Интересно, что патриотизм Луки разделяли и сотрудники карательных органов. Несмотря на запущенный механизм репрессий, они помнили об общем благе, идеология еще не до конца подчинила их себе. Когда профессор-епископ обратился к начальнику ташкентского тюремного отделения с просьбой дать ему возможность дописать главку «О гнойном воспалении среднего уха и осложнениях его», тот предоставил ему свой кабинет. После окончания рабочего дня заключенный садился за рукопись и трудился. Вскоре на заглавном листе завершенной работы он написал: «Епископ Лука. Профессор Войно-Ясенецкий. Очерки гнойной хирургии». Так сбылись предчувствия, которые были у автора еще в Переславле-Залесском.
Итак, монография закончена, передана через друзей в медицинское государственное издательство, которое готовит ее к публикации. Но книга зависает: в двадцатые годы она так и не вышла. В процессе ее подготовки возникли свои завихрения. Профессор медицины обратился к наркому просвещения А.В. Луначарскому с просьбой напечатать монографию с указанием сана автора, но нарком ответил решительным отказом. Книга увидела свет только после второй ссылки Войно-Ясенецкого, без упоминания его епископства.
Среди вопросов, которые задавали следователи, один для епископа Луки был очень важен. Во всяком случае, он вспоминал свой ответ на него неоднократно – в беседах с советскими и партийными чиновниками, с простыми верующими. Его задал один из высокопоставленных сотрудников ОГПУ, который стал расспрашивать владыку о его политических взглядах и отношении к советской власти. Услышав, что епископ является сторонником демократии, он спросил:
– Так кто же вы – друг наш или враг наш?
– И друг ваш, и враг ваш, – ответил епископ. – Если бы я не был христианином, то, вероятно, стал бы коммунистом. Но вы воздвигли гонение на христианство, и потому, конечно, я не друг ваш.
Войно-Ясенецкого выслали как политического преступника. Его отправили не в арестантском, а в пассажирском вагоне, дав сутки на сборы и прощание с семьей. Всю ночь перед отъездом к нему шли люди. Перед отходом поезда верующие легли на рельсы, чтобы удержать владыку, но сделать это, конечно, было невозможно.
В Москве епископ явился в органы. После короткого допроса ему разрешили свободно жить в городе и через неделю снова явиться на допрос. Видимо, начальник шестого («церковного») отделения секретного отдела ОГПУ Е.А. Тучков еще не принял окончательного решения по дальнейшей судьбе епископа-хирурга и взял небольшую паузу.
Фактически в эти годы Е.А. Тучков играл роль большевистского обер-прокурора. Мальчик-конторщик в одном из торговых домов Иваново-Вознесенска, писарь в годы Первой мировой войны, он, начав в 1919 году службу в органах ВЧК, сделал в этом ведомстве стремительную карьеру. Когда в 1922 году была создана антирелигиозная комиссия ЦК РКП (б) во главе с Емельяном Ярославским, Тучкова назначили ее секретарем. В своем кабинете на Лубянке, неизменно оставаясь в тени, он занимался оперативной и аналитической работой, которой сопутствовали слежки и аресты, допросы и ссылки.
Епископ Лука устроился на частной квартире, к знакомым медикам не пошел, дважды встретился с патриархом Тихоном в его резиденции в Донском монастыре, один раз служил с ним Божественную литургию в храме Вознесения в Кадашах. Интересно, что Святейший подтвердил право Луки заниматься медициной. В это время в Москве находилось около пятидесяти владык, высланных с мест, вышедших из тюрем, вновь поставленных и опасающихся выезжать из-за репрессий. Ясенецкий-Войно стал одним из тех, кто «сидел на чемодане», но Тучков мириться с такой ситуацией не стал и принял меры к устранению самой возможности возвращения профессора-епископа в Ташкент.
После вторичной явки в ОГПУ святителя арестовали и отправили в Бутырскую тюрьму, где он просидел около двух месяцев. Здесь появились первые признаки серьезной сердечной болезни – миокардита. В тюремной больнице Ясенецкий-Войно впервые встретился с митрополитом Арсением (Стадницким), одним из трех кандидатов на патриарший престол, богословом и блестящим проповедником. В дальнейшем их судьбы пересеклись в Ташкенте, где знаменитый на всю Россию митрополит занял Ташкентскую и Туркестанскую кафедру. В тюремной библиотеке епископу Луке удалось получить Новый Завет на немецком языке, и он усердно вчитывался в Писание.
Через некоторое время его перевели в Таганскую тюрьму. Заключенные этой тюрьмы получили небольшие тулупчики от Е.П. Пешковой, жены Максима Горького. Она возглавляла Политический Красный Крест, организацию, оказывающую помощь жертвам политических репрессий в СССР. Однажды, проходя в туалет по длинному коридору, Ясенецкий-Войно увидел через решетчатую дверь пустой одиночной камеры дрожащего подростка и, сжалившись над ним, отдал ему свой полушубок. Это произвело огромное впечатление на старика-рецидивиста, который предводительствовал среди уголовников. И каждый раз, когда архиерей проходил мимо камеры уголовников, он очень любезно приветствовал его и называл его «батюшкой» (3).
В начале зимы 1923 года епископ Лука отправился в первую в своей жизни ссылку, которая продолжалась три долгих года. Дорога до места отбытия наказания оказалась непростой. Так, в Новосибирске, где была остановка, ссыльных в тюрьме посадили в одну камеру с уголовниками. Шпана встретила владыку враждебно, и он стал стучаться в двери, просил отвести его в туалет. А когда вышел, заявил надзирателю, что ни в коем случае не вернется в камеру (4).
В самый разгар зимы опальный епископ прибыл в Енисейск, небольшой старинный городок в трехстах двадцати километрах от Красноярска. Здесь он пробыл около двух месяцев. Вместе с приехавшими с ним протоиереями Михаилом Андреевым и Илларионом Голубятниковым Лука разместился в просторной комнате в двухэтажном доме. К слову, дом этот сохранился до наших дней. Также сохранилась и больница, где он оперировал, и храм, открытый по его инициативе. В городе не оставалось «тихоновских» церквей, и владыка принял решение служить на дому. При этом двери для богомольцев были открыты, и народу с каждой службой все прибавлялось и прибавлялось.
Между тем антирелигиозная пропаганда набирала обороты. Комсомольцы организовывали кощунственные карнавалы, разрушали храмы. В этих условиях владыка не побоялся принять участие в многолюдном диспуте с молодым медиком-атеистом и, естественно, настроил против себя партийное руководство города. Далее, если верить слухам, он принялся приходить в закрытые властями храмы и служить в них. Один такой случай местные жители помнят хорошо. Святителя вызвали в ОГПУ, объявили выговор, но каких-то крутых мер не последовало: все-таки Лука был ученым с мировым именем и уже сделал в Енисейске немало удачных операций.
Оперировать он стал после встречи с заведующим енисейской больницей В.А. Башуровым. Тот попросил знаменитого доктора не отказать в помощи его клинике. Когда Ясенецкий-Войно сделал экстракцию врожденной катаракты трем слепым мальчикам и они стали зрячими, весть об этой операции распространилась быстрее молнии. К нему хлынул народ из окрестных сел и деревень. В то же время хирург вел большой прием у себя на дому. Список больных, ожидавших приема, был составлен на три месяца вперед. Такая популярность Луки вызывала недовольство местных врачей, которые теряли клиентов и заработок. Сам святитель-хирург трудился бесплатно и в ответ на благодарность пациентов говорил: «Это Бог вас исцелил моими руками. Молитесь Ему» (5).
Из всех проведенных хирургом в сане операций обращает на себя внимание одна. Однажды в Енисейск откуда-то из района привезли умирающего мужчину с больными почками. Когда владыка осмотрел его, то приказал родным купить и заколоть теленка. Теленка закололи, врач взял от него свежие почки и пришил их больному. Говорят, после операции мужику полегчало. Как замечает о. Пахомий Лай, первую пересадку животной почки в нашей стране совершил в 1934 году доктор В.В. Вороной из Киева. Женщине была подсажена почка свиньи. Но, оказывается, не Вороной, а Ясенецкий-Войно на 10 лет раньше произвел операцию, от которой отсчитывается эра пересадок почки в СССР (6).
Несмотря на гонения, известность Луки как выдающегося медика продолжает расти. Именно в это время, в 1923 году, в немецком медицинском журнале «Deutsch Zeitschrift» опубликовывается его статья о новом методе перевязки артерии при удалении селезенки, а в 1924-м в «Вестнике хирургии» – сообщение о хороших результатах раннего хирургического лечения гнойных процессов крупных суставов.
В конце года на прием к доктору пришла женщина с больным ребенком. На вопрос, как зовут ребенка, ответила: «Атом», – и объяснила удивленному врачу, что имя новое, сами выдумали. На что Лука спросил: «Почему не назвали поленом или окном?» Эта женщина была женой председателя крайисполкома В. Бабкина.
Руководители Енисейска решают все-таки отправить Ясенецкого-Войно в более отдаленные места: церковная активность владыки стала перевешивать в их глазах медицинские заслуги. Его хотят урезонить, поставить на место. И вот святителя увозят еще дальше, на Ангару, в деревню из восьми дворов с названием Хая. Здесь, в занесенном под крышу снегом доме, он прожил два месяца.
В июне 1923 года Ясенецкого-Войно возвращают снова в Енисейск, сажают в одиночную камеру. Сидит он, впрочем, недолго. Вскоре его отправляют вниз по Енисею, в Туруханский край, в легендарное место ссылки революционеров.
Слух о приезде доктора-епископа достиг Туруханска. Когда он выходил из баржи, народ опустился на колени, прося благословения. Профессора поместили в хорошей квартире и предложили вести врачебную работу. И его самоотверженный труд продолжается. Ясенецкий-Войно делает такие большие операции, как резекции верхней челюсти, большие чревосечения, гинекологические операции и немало глазных (7).
В Туруханске отчасти повторяется енисейская история. Архиерей начинает активно заниматься церковной деятельностью: произносит проповеди, принимает из обновленчества о. Мартина Римшу, единственного на тот момент священника в городе, всячески шевелит приходскую жизнь. Крестьяне возят «своего владыку» в храм и домой на устланных коврами санях, тунгусы ищут его благословения.
Конечно, такое оживление духовной жизни не могло понравиться местному начальству. Ясенецкого-Войно вызывают в ОГПУ и объявляют о высылке его на берег Ледовитого океана. В лютые морозы, которые стояли на дворе, такое путешествие без теплых вещей было равносильно убийству. Но мир не без добрых людей. В ближайшей от Туруханска деревне Селивановке, где милиционер, сопровождавший Луку, сделал остановку, ссыльные собрали для него теплые вещи и немного денег. Путь по замерзшему Енисею в санях оказался тяжелым. Ночуя в прибрежных поселениях – станках, Лука достиг Северного полярного круга. Одна из его остановок была в Курейке, месте, где жил во время ссылки И.В. Сталин. Курейка стоит на берегу быстрой речки, впадающей в Енисей. Несколько деревянных домишек были разбросаны в то время далеко друг от друга. Несусветная глушь… Но епископу пришлось двигаться еще дальше, в деревню Плахино, расположенную на Енисее, между Игаркой и Дудинкой. В этих местах жило пять семейств. Три избы, еще какие-то два подобия человеческого жилья. И дикий холод. Здесь не живут вороны и воробьи, потому что могут замерзнуть на лету и камнем упасть на землю. Здесь часто гремит «гром» – трескается лед поперек широкого Енисея.
В Курейке Сталин ловил осетров и тайно принимал в своей просторной избе революционеров, обсуждал внутрипартийные дела. У Ясенецкого-Войно в беспредельной туруханской пустыне, в маленькой комнатушке с вмороженными плоскими льдинами вместо второго стекла нашлись другие занятия: он предложил крестьянам читать и объяснять Писание. Они с радостью откликнулись. Но евангельские встречи быстро заглохли: слушателей становилось все меньше и меньше. Луке так и не удалось их пробудить от духовной дремоты.
Святитель очень редко совершал таинство крещения. В Плахине в убогих условиях ему пришлось крестить двоих детей. Опыт этого крещения интересен прежде всего как опыт новомученика. Епископа не смущает отсутствие требника и облачений. Он сам сочиняет молитву, говорит ее своими словами. Вместо епитрахили на нем полотенце. Когда дело доходит до миропомазания, он, по примеру апостолов, возлагает на крещаемых руки. При этом купелью служит деревянная кадка, рядом с которой вертится теленок (8).
Лука прожил в Плахине до начала марта 1925 года. За ним присылают сани, чтобы вернуть его в Туруханск. По словам самого Войно-Ясенецкого, в туруханской больнице умер крестьянин, нуждавшийся в неотложной помощи, которую без него не могли оказать. Это так возмутило крестьян, что они, вооружившись вилами, косами и топорами, решили устроить погром сельсовета. Туруханские власти были так напуганы, что немедленно послали за ним гонца.
Вернувшись, Лука опять стал работать в больнице, лечить людей и ездить на богослужение в санях, покрытых ковром. Второе пребывание в Туруханске длилось восемь месяцев: с начала апреля до ноября.
28 августа 1925 года ссыльный профессор, узнав о юбилее известного физиолога академика И.П. Павлова, посылает ему поздравительную телеграмму: «Изгнанный за Христа на край света (три месяца прожил я на 400 верст севернее Туруханска), почти совсем оторванный от мира, я только что узнал о прошедшем чествовании Вас по поводу 75-летия Вашей славной жизни и о предстоящем торжестве 200-летия Академии наук. Прошу Вас принять и мое запоздалое приветствие. Славлю Бога, давшего Вам столь великую силу ума и благословившего труды Ваши. Низко кланяюсь Вам за великий труд Ваш. И, кроме глубокого уважения моего, примите любовь мою и благословение мое за благочестие Ваше, о котором до меня дошел слух от знающих Вас. Сожалею, что не может поспеть к академическому торжеству приветствие мое».
В ответной телеграмме И.П. Павлов пишет: «Глубоко тронут Вашим теплым приветом и приношу за него сердечную благодарность. В тяжелое время, полное неотступной скорби для думающих и чувствующих, чувствующих – по-человечески, остается одна жизненная опора – исполнение по мере сил принятого на себя долга. Всей душой сочувствую Вам в Вашем мученичестве».
В январе 1926 года Войно-Ясенецкий возвращается в Ташкент. По пути он заехал в Черкассы, где жили его престарелые родители и старший брат Владимир, отслужил панихиду над могилой сестры Ольги. В Ташкенте он поселился на Учительской улице в небольшом домике в две комнаты с прихожей. Недалеко находилась Сергиевская церковь. До 1929 года вместе с ним жил сын Алексей. В университете его, как политически неблагонадежного, лишили преподавательского места. С епископским служением тоже все оказалось не так просто. Кафедральный собор был разрушен, многие храмы закрыты или находились в руках обновленцев. Появились трудности и на внутрицерковном уровне. Между владыкой и его бывшим духовным наставником протоиереем Михаилом Андреевым возникли разногласия. О. Михаил неоднократно писал Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Сергию, добиваясь смещения с кафедры Войно-Ясенецкого. Митрополит Сергий хотел перевести епископа Луку в Рыльск, затем в Ижевск. Одно время, с 5 октября по 11 ноября 1927 года, Войно-Ясенецкий значился по бумагам епископом Елецким, викарием Орловской епархии. Живший в Ташкенте на положении ссыльного митрополит Арсений (Стадницкий) посоветовал ему никуда не ехать, а подать прошение об увольнении на покой. В конце 1927 года оно было удовлетворено.
Войно-Ясенецкий занялся частной практикой. Принимает на дому пациентов, число которых достигает четырехсот в месяц. Принимает бесплатно, хотя благодарные посетители и стараются отблагодарить врача: тайком от него оставляют на кухне продукты и деньги. Вокруг епископа-хирурга собираются молодые люди, которые помогают ему в работе и набираются опыта. В целом профессор ведет достаточно замкнутый образ жизни. Лишь изредка выбирается на заседания хирургического общества, где принимает участие в прениях по докладам. Однажды он продемонстрировал коллегам операцию непосредственного переливания крови от донора к реципиенту из сосуда в сосуд. Переливание как раз только входило в моду. Продолжает хирург и работу над монографией. В немецких медицинских журналах выходят в свет несколько его статей, связанных с новой книгой.
По воскресеньям и праздникам епископ Лука служит в храме. Обычно молится вместе с митрополитом Арсением в алтаре Сергиевской церкви. У церковного народа он пользуется большим уважением. К нему обращаются не только за благословением, но и за разрешением семейных и бытовых конфликтов.
Между тем обстановка в стране кардинально изменилась. Наступили годы коллективизации, неотделимые от антирелигиозной истерии. В этой ситуации продолжение обыденной религиозной жизни становилось подвигом. Городские власти косо смотрели на популярного епископа-врача. С 1929 года они стали искать случай, чтобы упрятать Войно-Ясенецкого за решетку. Весной 1930 года стало известно, что Сергиевская церковь тоже будет разрушена. Отслужив в ней литургию 6 мая 1930 года, владыка почувствовал, что в этот день его арестуют. И вечером его действительно арестовали. Формальным поводом для обвинения епископа послужила записка, данная им жене профессора Михайловского, в которой Лука писал, что «профессор Михайловский покончил жизнь самоубийством в состоянии несомненной душевной болезни, которой он страдал более двух лет». Записка эта была дана для того, чтобы можно было отпеть покойного. Однако следователь попытался придать делу политический окрас. По его мнению, церковники убили ученого, который делал потрясающие опыты по переливанию крови, в результате которых человек может обрести бессмертие. Это подрывало основы веры. Поэтому-то и было совершено преступление. Полный абсурд, доказать который просто невозможно. Но кто тогда нуждался в доказательствах?
Советская пресса подхватила байку следователя. И вот появляются статьи, фельетоны и даже пьеса Константина Тренева «Опыт», посвященные как раз делу Михайловского. В центре внимания известного драматурга – героический образ крупного советского ученого, смелого инициатора, труженика науки Соболева, которому мракобесы вставляют палки в колеса. Так епископ Лука в глазах советской общественности становится врагом науки (9).
После первой ссылки здоровье у Войно-Ясенецкого было сильно подорвано. В переполненной камере, после первого допроса, он теряет сознание, нарастает сердечная недостаточность. Год провел Войно-Ясенецкий в тюремных камерах, лишенный книг, передач с воли, свиданий с близкими.
На допросах епископ убедился, что от него хотят добиться отречения от сана. Власти готовы были дать ему зеленый свет как профессору медицины, но в обмен на это требовали душу. В антирелигиозной кампании 1930-х годов большевики нередко принуждали священнослужителей к публичным заявлениям о снятии сана. При этом они обещали, что восстановят их гражданские права и предоставят работу.
Нам неизвестно, сколько именно лиц духовного звания сняли с себя сан. Но известно, что бывшие священники продолжали подвергаться дискриминации. Этот вопрос даже рассматривался в комиссии ВЦИК по делам культов. Те же, кто не поддался на уговоры, автоматически становились врагами родины. Не случайно расстрелянному на Соловках о. Павлу Флоренскому инкриминировали наличие сана, хотя возможность «покаяться» у него была.
Епископ Лука не дрогнул перед адской машиной, безжалостно перемалывающей человеческие судьбы. Он объявляет голодовку протеста. Вскоре последовала еще одна голодовка.
15 мая 1931 года следует протокол Особого совещания при коллегии ОГПУ: «Постановили: Войно-Ясенецкого Валентина Феликсовича выслать через ПП ОГПУ в Северный край, сроком на три года, считая срок с 06.05.1930. Направить этапом». Очередная внесудебная расправа… Любопытно, что другие фигуранты дела, включая жену Михайловского, которую обвиняли в убийстве, были освобождены (10).
Епископа-хирурга сослали в Архангельск. Ему разрешили заниматься медицинской деятельностью, консультировать врачей. Поселился он в деревенском домике у пожилой женщины Веры Михайловны Вальневой. Жил в маленькой комнатке: стул, стол, железная кровать, в углу икона. Молился епископ по большей части келейно, ведь в Архангельске к этому времени действующих храмов не осталось, а до пригородной Сретенской церкви в Заостровье добираться было непросто. Иногда он бывал в кладбищенской церкви, тоже находившейся на приличном расстоянии от дома. Писатель Олег Волков в книге «Погружение во тьму» вспоминает: «Служить ему было запрещено, и на службах он присутствовал наравне с прочими мирянами. Даже никогда не заходил в алтарь, а стоял в глубине церкви, налево от входа с паперти… Молящиеся – в большинстве те же измученные, придавленные безысходностью, разоренные крестьяне, что и на городских улицах. Самые отчаявшиеся лепятся к паперти, хотя на кого было рассчитывать? Попросту паперть храма остается по традиции местом, где подается помощь. Вот и простаивают тут, даже не взглядывая на проходящих. Но у владыки всегда припасен кулек с едой. Раздать ее он поручает монашке, прислуживающей в храме» (11).
Через полгода Войно-Ясенецкий узнал, что его хозяйка лечит гнойные раны специальными мазями, называемыми ею катаплазмами, в которые входят земля, сметана, мед и кое-какие травы. Вначале он возмутился – подумать только, жить под одной крышей со знахаркой. Но потом научный интерес взял вверх. Первая больная, которую ему показала хозяйка, пришла с обширной флегмоной голени. Снимая валенок, женщина стонала. Через полчаса после наложения мази нога не болит, женщина без труда надевает валенок. Через несколько дней больная чувствует себя лучше. Воспаление ослабло, флюктуации в глубине ткани нет: гной исчез. Еще две-три перевязки – пациентка здорова. Удивление хирурга растет, он начинает серьезно задумываться. Катаплазмы несомненно действенны. Но как они работают? Ну, хорошо, мед – это еще можно понять. В мировой литературе есть сведения, что инфицированные раны хорошо заживают под повязкой, содержащей мед и рыбий жир. Травы? Рябинка и чернобыльник давно известны как растения, богатые эфирными маслами. О благотворном воздействии эфирных масел тоже можно прочитать у русских и иностранных авторов. Но земля… Как и почему лечит земля? Войно-Ясенецкий читает специальную литературу и вдруг обнаруживает, что в почве есть вещества, действующие аналогично половым гормонам. Уж не они ли помогают организму справиться с нагноением?
Пронаблюдав не один десяток случаев действия мази, доктор стал горячим сторонником этого метода. Он добивается разрешения Вере Михайловне работать в поликлинике. Отбирает для нее наиболее трудных, запущенных больных, следит за действием повязок, фиксирует результаты.
Правда, завистники из коллег, возмущенные, что Войно-Ясенецкий привел в советское учреждение знахарку, добились запрета работы с мазями. Но врач и в дальнейшем нашел возможность продолжить опыты с катаплазмами (12).
Время показало, что Лука упорствовал не напрасно. Сегодня в медицине широко применяются мази на водорастворимой основе. Например, левомеколь.
В конце ноября 1933 года, после окончания ссылки, профессор приехал в Москву. Он посетил канцелярию митрополита Сергия, но от предложения занять какую-либо из вдовствующих кафедр отказался. Ему хочется заниматься медициной. И он идет в Наркомат здравоохранения, хлопочет об институте гнойной хирургии, но ему отказывают. Несколько месяцев проходят в бесплодных поисках. Войно-Ясенецкий сначала едет в Крым, в Феодосию. Потом возвращается в Архангельск, где два месяца принимает больных в амбулатории. Весной 1934 года решает повидать детей, направляется в Ташкент. Но долго оставаться здесь ему неудобно, поскольку присутствие бывшего правящего архиерея смущает митрополита Арсения (Стадницкого), занявшего кафедру. С большим трудом удается получить должность консультанта в небольшой больнице в Андижане. В это время профессор заболел редкой болезнью, сопровождавшейся отслойкой сетчатки глаза. Ему дважды оперировали больной глаз, но так его и не спасли.
Осенью 1934 года в урезанном виде вышли в свет «Очерки гнойной хирургии», книга, которую автор ждал более 10 лет. «Чрезвычайно тяжелый путь сельского хирурга-самоучки, который мне пришлось пройти, научил меня весьма многому, чем хотелось бы теперь, на склоне моей хирургической деятельности, поделиться с молодыми товарищами, чтобы облегчить их трудные задачи», – писал В.Ф. Войно-Ясенецкий в предисловии к первому изданию своей уникальной книги.
Она написана хорошим литературным языком. Помимо медицины в ней даны любопытные больничные истории, портреты пациентов. Вот, скажем, шестидесятилетняя старуха Фекла. Она пришла пешком из деревни в земскую больницу. У нее температура 39 градусов, болит шея и «вся нездоровая». Натруженными руками Фекла снимает платок, и мы видим на слипшихся от гноя волосах лист подорожника, под которым огромный карбункул (13).
«Оперируя больного, – пишет автор, – никогда не забывайте, что перед вами страдающий человек, имеющий любящую семью, которая может остаться осиротевшей, если допустить ошибку при операции. Помните, что он вручает вам самою жизнь свою, и никогда не называйте его «случаем» интересным или неинтересным, как это часто делают лишенные совести и любви врачи».
Такой личностный подход неотделим от соборности. Не коллектив, сложенный из органических кубиков, не индивиды, воюющие друг с другом за место под солнцем, а личности, идущие с автором одной дорогой жизни, – вот кого видит он в своих пациентах.
Монография стала настольной книгой для многих поколений хирургов и сегодня, как утверждает академик РАМН, свящ. Георгий Шевченко, претендует на роль учебника для начинающих врачей, справочного пособия для профессионалов, источника идей и материала для дискуссий среди специалистов самого высокого класса. К монографии могут обращаться нейрохирурги, офтальмологи, стоматологи, урологи и представители других специальностей как к энциклопедии хирургического лечения гнойных заболеваний.