Go to audiobook
Брам Квал принесла поднос: большой, цвета первого яблока, еще не спелого, но уже подбирающегося к этому этапу. Три тарелки, три наполненных стакана. В каждой внушительные порции всякого разного, чтобы распробовать. В самом центре лежало нечто розовое, такое нежное на вид, беззащитное.
– Что это? – Ирэн смотрела на нечто с любопытством, не испытывая отвращения или страха. Брам Квал улыбнулась, на этот раз более естественно.
– Это наше фирменное. Особый сорт, редчайший. Только в этом вагоне и только для вас, госпожа Ирэн, – проговорила проводница, чеканя каждое слово, как будто лично подбирала их в словаре. – Это маринованная медуза.
Ирэн наклонилась вперед, касаясь пальцем ценного деликатеса.
– Почему только для меня?
Мужчина не проявлял к ней интереса. Лишь однажды удостоил взглядом, сперва тарелку, а потом и ее саму, но не сказал ни слова. Его заботила дочь, которая теперь отказывалась есть.
– У нас существует поверье, что есть определенные гости, кого стоит угощать этим. Тела, чьи души неспокойны, получают шанс сделать вдох и выдох.
Ирэн посмотрела в глаза проводнице, но не увидела никаких намеков. Откуда та могла знать об ее душе, о тех метаниях и боли, неуверенности и сомнениях? Откуда бы она узнала про неспокойное состояние, если только не видела насквозь?
Страшно, глупо, нелепо и непонятно.
Девушка перестала смотреть по сторонам. Отец сумел победить упрямство дочери, соблазнил ее вкусной хрустящей корочкой мяса, приговаривал что-то ласковое и рассказывал о каких-то дальних странах. Там жили только дети и они правильно питались, ели много и вкусно, пили соки и лимонады, жили своей жизнью. Но не было там взрослых, которые бы помогли им. Вот и приходилось детям жить на улице, накрываясь коробкой, чтобы спастись от дождя.
Ирэн слегка поморщилась, как от резкой головной боли. История эта казалась ей знакомой. Настолько, что девушка словно вживую видела эти потрепанные коробки, промокшие от настойчивых капель дождя, сметающих все на своем пути. Ей мерещились сотни и тысячи пар глаз, полных отчаяния, боли, где-то даже надежды. Тихие всхлипы, слабые стоны. Хотелось помочь всем и сразу, но стоило Ирэн сделать хотя бы шаг, как иллюзия рассеивалась.
Она отправила в рот сочно поджаренную картошечку, такой блестящей и хрустящей, с золотящейся от масла корочкой. Мелко-мелко нарезанная зелень, щедро посыпанная сверху, напоминала прощание осени с летом. Словно теплая пора еще пыталась о себе напомнить, но сентябрьская роскошь уже вступила в свои законные права ветреного наследника. Изумрудная пыль казалась лишь жалкой попыткой передать привет.
– Я не хочу это есть! Я не хочу слушать эти глупые истории!
Ирэн подняла глаза, посмотрела на ребенка, который вновь насупился. Ей послышались знакомые нотки. Все в этом купе напоминало о прошлом, как будто специально. Как будто само купе являлось шагом назад, в детство. Девушка помотала головой, попыталась отогнать наваждение. Ей не хотелось туда, не хотелось снова прикасаться к тому, что давно сгинуло в дебрях памяти.
Чувствуя себя чужой в этом мгновении времени, Ирэн хотела уже встать и уйти. Покинуть купе, спрыгнуть с поезда на ходу, чтобы погрузиться в пучину небытия.
Но перехватила взгляд ребенка.
Большие, нет – огромные глаза, наполненные светом и невинностью, не тронутые взрослыми проблемами, не познавшие боли утраты и горечи расставаний. Глаза, как утреннее море, прозрачные и чистые, не омраченные грязью. Девочка, как сам свет во плоти, озаряла собой все вокруг, делая мир ярче и теплее.
И Ирэн осталась, обнимая себя руками.
– Гавань Разбитых Сердец, – объявил ровный голос проводницы. Он разнесся по всем вагонам, напоминая о движении поезда. Они по-прежнему неслись вперед, рассекая время и пространство, дыша каждым вагоном, меняя образы за окном.
Ирэн вышла в коридор, опираясь ладонями на поручень. Холодный, как первый лед, он легонько подрагивал. Словно ему самому было не по себе. Девушка провела подушечками пальцев по металлу, нежно поглаживая. Почувствовала, как дрожь утихла.
Поезд распахнул свои голодные двери, но на перрон никто не вышел. Ирэн видела лишь полупрозрачные силуэты, которые медленно направлялись в их сторону. Внутри каждого алело нечто непонятное, смятое, поломанное.
– Кто это? Что это?
– Разбитые сердца, госпожа Ирэн. Эти души вкусили всю боль разбитого сердца, и не нашли в себе силы двигаться дальше. Они так и не поняли, что на одном человеке свет клином не сошелся, – Брам Квал говорила четко, но без эмоций. Будто выучила простые истины, которыми охотно делилась. – Они не знают, что поломанное сердце можно исцелить.
– А у вас оно разбито? – Ирэн повернула голову в сторону проводницы.
– У меня – нет. Но ваше, госпожа Ирэн, на грани.
Девушка склонила голову набок.
Силуэты приблизились, стали подниматься в поезд, но в другой вагон. Дрожь прошлась по всему составу, давая пассажирам прочувствовать шлейф печали.
– А это кто? – Но проводница уже ушла.
Из поезда вышла девушка. Нет. Это была молодая женщина.
Золотистые волосы развевались на ветру, еще слабом и неуверенном, но с характером погодного хулигана.
Она подняла голову, вскинула глаза и посмотрела на яркое, палящее солнце. Лучи лизнули ее зрачки, обжигая, но женщина не среагировала. Тонкое, хрупкое тело словно начало растворяться, теряться за пределами вагона.
Ирэн прильнула к окну, жадно всматриваясь в незнакомку. Та повернула голову и улыбнулась. Грустно, с болью, с затаенной обидой. Словно именно она, Ирэн, была во всем виновата. Но нет. Они даже не были знакомы. Девушка была уверена, но на одно мгновение ей показалось, будто она видела уже этот взгляд, брошенный через плечо. Может быть давно, очень давно.
– Госпожа Агата покинула поезд! – объявила Брам Квал и прошла по коридору, проверяя купе. Остановилась рядом с Ирэн, вместе с ней смотря на женщину, которая сошла.
– Почему она вышла здесь? – спросила девушка, не поворачивая головы.
– Иногда самые близкие люди причиняют самую сильную боль, – ответила Брам Квал будничным голосом того, кто учил наизусть большое стихотворение. Без выражения, без чувств. Она произносила слова, складывая буквы вместе как математик числа. Одна подходила другой, вторая – третьей. Так до бесконечности. – И приходится уходить, чтобы мир не рухнул окончательно.
Ирэн не понимала. Ничего не понимала. Уверилась лишь в одном – незнакомка была ей знакома. Имя женщины ни о чем не говорило, но тому виной память, которая не держала ничего.
Девушка прижала ладонь к окну. Оно оказалось живым, теплым, мягким. Легонько прогнулось под прикосновением, сохраняя отпечаток руки.
– Почему ты уходишь? – крикнула Ирэн, не надеясь, что женщина услышит.
Она и не слышала, но запоздало повернула голову снова, ища кого-то глазами. Взгляд сочно-зеленых, по-ведьмински прекрасных глаз, скользил от одного крохотного окна к другому. Но никого не находил. И тогда Агата вздохнула, оседая прямо на перрон. Она сложила руки на коленях, грустно теребя тонкие, полупрозрачные пальцы.
– Я не хотела тебя бросать, – зашептала она громко. Ирэн слышала ее даже через закрытое окно, через вечность, что их разделяла. Слышала и смотрела, жадно ловя каждое движение губ.
Поезд вздрогнул, зашевелился, ожил. Готовился двигаться дальше, но Ирэн так сильно хотела узнать, в чем же дело, что бросилась к выходу. Двери упрямо не открывались, не поддавались ее настойчивым ударам кулаками.
– Я хотела любить тебя, но ошиблась. Сделала глупость. Предала. За то и поплатилась, – продолжала бормотать Агата, не смотря ни на кого. И Ирэн продолжала слышать ее голос. Казалось, что он звучал в голове, проникал в сознание. Девушка упала на колени, дергая дверь.
Поезд покачнулся, плавно дрогнув на рельсах.
– Моя дочь. Моя дивная, нежная дочь. Я увижу тебя однажды снова. Ты простишь меня когда-нибудь. На твоей руке такая же родинка – в форме перечеркнутого месяца, только у меня он смотрит налево, а у тебя направо.
Ирэн не сводила глаз с безумной матери, которая шептала слова для своего ребенка. Ребенка, который никогда не услышит этих слов, и она не понимала, для чего это, кому предназначено.
– Вам стоит вернуться в купе, госпожа Ирэн, – произнесла Брам Квал, возникнув за спиной. Девушка не пошевелилась, не сводя взгляда с женщины, которая все еще сидела на перроне, но постепенно удалялась, становилась крохотной точкой в огромной вселенной, пока вовсе не исчезла.
Поезд нырнул в ночь, словно погрузился в желе, лениво протискиваясь сквозь него.
Ирэн поднялась на ноги, перестав дергать дверь, и повернулась к проводнице.
– Дочь ведь не услышит слов матери, – прошептала она с горечью. Было больно осознавать, что где-то там был ребенок, который ждал мать, но так и не дождался. Ни матери, ни последних слов. Который, возможно, вырастет без нее, чувствуя внутри себя прожигающее одиночество, затягивающую пустоту без материнской любви. Ребенок, которому суждено всю жизнь оправдываться, почему мамы нет рядом.
Ирэн прошла мимо проводницы и вернулась в купе, вжимаясь в угол. Ей не хотелось смотреть на усатого отца и его маленькую дочь, которая отвлеклась на синего медведя с большими желтыми глазами. Как два желтка, они смотрели прямо в душу, пока девочка щупала меховые бока. Она дергала лапы, мяла хвост и радостно улыбалась.
– Чай, кофе, сок? – Брам Квал снова возникла на пороге, держа поднос одной рукой.
– Сок, – попросила Ирэн, грустно смотря на свой остывший обед. Маринованная медуза все так же лежала посередине, но девушка к ней так и не притронулась. Чувствовала, что еще рано. – Со вкусом разбитого сердца.
Брам Квал медленно кивнула и обратилась к остальным, но Ирэн не слушала их ответы. Ее не покидало чувство, что она упускала что-то важное.
Мужчина с ребенком в купе. Женщина с разбитым сердцем на перроне. Ощущалась пустота и незаконченность. Поэтому Ирэн поднялась на ноги, снова вышла в коридор, где столкнулась с проводницей. Та молча протянула ей стакан и широко улыбнулась, изображая приветливость. Девушка кивнула и залпом осушила предложенный напиток. Жидкость раскаленным железом растеклась по желудку, оставив боль в сердце, которое сиротливо сжалось.
Ирэн сделала шаг, выходя в тамбур. Здесь витали запахи прошедших лет, с ароматом вишни и ананаса, легкий дым впитывался в волосы, но почти сразу растворялся в них.
Девушка потянула носом, запоминая мгновения, которые забудет очень быстро. Ей чудилось, будто она уже парила в облаках, которые вместо поезда покачивали ее, окутывали, грея в пушистых объятиях.
Она открыла глаза и дернула ручку двери туалета. Замерла, удивленно смотря на широкие ступени, которые вели наверх. У поезда снаружи не было второго этажа, но может она просто не видела этого? Может она не обратила внимания, когда солнце прожигало насквозь ее хрупкие кости?
Оглянувшись, Ирэн не увидела никого, кто бы ее остановил, и сделала первый шаг, хватаясь за перила, которые легонько задрожали. Переставляя ноги, она чувствовала, как тяжесть лет касалась плеч, словно вековая усталость обнимала сзади.
Дойдя до самого верха, Ирэн оказалась в коридоре, который с обеих сторон был украшен окнами различных видов. В самом конце она увидела широкие двери и одинокую фигуру.
Помедлив лишь мгновение, чтобы сделать шаг, Ирэн посмотрела на свои ладони. Они не казались ей детскими, не были и старыми. Но дергались, неуверенно пытаясь сжаться в кулаки.
Заведя руки за спину, Ирэн двинулась вперед.
Вдова на балконе
– Я потеряла мужа с десяток лет назад, – произнесла статная женщина. За широкими дверями оказался балкон, который возвышался над поездом, не подчиняясь физике и скорости состава. – Хорошим человеком был, да только глупым. Считал, что весь мир – это гадальный шар, который покрасили в яркие цвета, а бог – сидит и крутит этот шар. Где ладонями проведет, там солнце светит, а та часть, что без касания – дождем омывается, ночью еще зовется.
Ирэн застыла на пороге, смотря в прямую спину. Женщина в черном, платье в пол, светлые волосы, собранные в высокую прическу, тонкая шея усыпана жемчугом и сеточкой морщин. Возраст ничего не значил, когда душа жила и горела, когда тело не собиралось стареть и умирать.
– Я смеялась, но не спорила. Это же дивно – слышать ересь такую.
Девушка не ответила, но подошла ближе и встала рядом. Ей вдруг стало так уютно подле женщины, которая ясным взглядом провожала горизонт.
– Он хмурился, все ворчал, говорил: «Октавия, послушай, я серьезно!» – а я смеялась. Забавным был, добрым, но глупым, – повторила женщина и посмотрела на Ирэн, задерживая дыхание и внимая каждому слову. – Сад красивый разбила. Газон дивный был, а деревья-то какие. Сына родила ему, крепкого, хорошего. Верила я, наивная, что ему больше повезет.
Ирэн не смела говорить, мешать потоку сознания. Чувствовала, что нечто важное слушала, но боялась все испортить. Обняла себя руками и вздохнула, ощущая острую необходимость быть рядом с женщиной, этой прекрасной вдовой, которая так охотно рассказывала о себе. Зачем она это делала, для чего, почему говорила ей? Может Ирэн повезло стать свидетелем откровения? А может не было ничего удивительного, и Октавия искала лишь свободные уши, любые, без привязки к человеку.
– Не повезло. Остался один, – женщина вздохнула, опуская ладони на широкие, каменные перила, больше похожие на те, что бывали возле реки. – Говорила ему не бежать за первой же девчонкой, а он, дурень, влюбился. Говорил мне: «Маменька, погляди, она же диво какая красивая, какая умная!»
Поднялся ветер, поезд ускорился, но на балконе не ощущалось этого, лишь легкий свист, да пыль в стороне, которая не долетала до двух замерзших женщин, глядящих поверх стального червя.
– Я и дала добро, любил ведь. А она дурной была, ветреной, – Октавия вздохнула тяжело, опустила голову ниже и посмотрела на свои руки. В глазах ее, синих, как вечернее море, сверкнули искорки, как две медузы, они пронеслись и исчезли в темных волнах. – Только и хорошо, что ребенка родила, хорошего, любимого нами. Сын мой с ума сошел от счастья, всегда мечтал отцом быть. Вот и носился с ней с рождения, а жена-то и рада была.
Ирэн крепче обняла себя, вздыхая. Ей нравилось слушать этот рассказ. История жизни, пропитанная болью, горечью, но смешанная с счастьем: искренним и долгожданным. Неужто вся жизнь похожа на такие истории, где боль рука об руку шла с улыбками? Почему нельзя родиться, вырасти и прожить жизнь без проблем, без щемящего сердца, горьких слез и дрожи в теле, когда вот-вот нагрянет беда? Почему никто не предупреждал, что жизнь – это мука?
– Они вместе? – робко спросила Ирэн. Как можно тише, чтобы не спугнуть. Октавия удивленно посмотрела в ее сторону: то ли подивилась, что кто-то есть рядом, то ли озадачилась глупостью вопроса.
– Нет никакого «вместе». Никто не бывает «вместе», – изрекла она с нотками мудрости. – Люди сходятся, чтобы прожить бок о бок время, родить детей, быть счастливыми. Но никто никогда не бывает «вместе». Это иллюзия для тех, кто верит в истинную любовь. А ее не существует.
Ирэн расстроенно отвела взгляд.
Она не помнила ничего из своей жизни. Память давно уже посмеялась над ней, оставив лишь пустоту да мрак. Закрывая глаза, она видела лишь безлюдный перрон посередине раскаленного песка, шум границы вдалеке и лениво покачивающееся табло, исписанное от руки. Ноги, стертые в кровь, не говорили, откуда привели ее. Может быть где-то там и была истинная любовь, так сильно необходимая раненной душе. Может быть был и муж, и ребенок, и собака с кошкой, а может и попугай, который крикливо приветствовал всех дома. Но Ирэн ничего не помнила, от того и грустила.
– Любовь – большое искушение. Ты влюбляешься, становишься сильным, но теряешься. Забываешь смотреть на мир и жить в нем. Ты можешь свернуть горы ради любви, но и провалиться в жерло вулкана запросто можно, – женщина продолжала говорить, смотря вдаль. Синие глаза впитывали нежность розовых облаков, отражавших малиновый закат. Солнце шустро спряталось, ненадолго, до рассвета. Оно знало, что его ждут, с опаской или нетерпением, но ждут. – Любовь – это обман.
– Но вы ведь любили, – заметила Ирэн. Тепло и душевно женщина говорила о покойном муже, несмотря на его глупость. Вдова кивнула, улыбнулась грустно и запрокинула голову.
– Я любила, и это привело меня сюда. Я одна, совсем одна.
– А как же сын? И его ребенок?
– Время никого не щадит, дитя, – Октавия повернулась и ласково коснулась ладонью щеки Ирэн. – Я потеряла мужа, сына, внучку. Я потеряла семью, которая потеряла меня. Решение потерять – непростое, со временем оно приходит к каждому.
– Я не понимаю…
– Ты живешь, дышишь, занимаешься своими делами, но ты несчастна. Так лучше потерять все и снова жить, чем заживо гнить внутри себя.
Ирэн нахмурила тонкие брови, силясь понять смысл сказанного, но он ускользал. Никак не хотел проявляться сквозь туман беспокойных мыслей, которые хаотично вертелись в голове. Слова вдовы звучали странно, от того и не могла Ирэн воспринимать их, не чувствуя согласия.
Не помня ничего, Ирэн все же верила в любовь, верила, что нельзя отказываться от чего-то, намеренно терять, чтобы дышать. Не понимала, как это вообще могло работать, как можно было продолжать жить, зная, что ты предал семью. Зная, что разбил сердца самых близких.
– Ты еще мала для всего этого, – раздался голос вдовы, – не понять тебе жизни.
– Госпожа Октавия, через три минуты будет Порт Разочарования.
Брам Квал появилась на пороге балкона бесшумно, не обращая внимания на Ирэн, которая во все глаза смотрела на вдову. Так сильно хотелось прижаться к этой статной женщине, обнять ее, почувствовать себя маленькой девочкой без потерь и боли, ощутить надежную защиту от невзгод. Но Октавия отошла от перил и направилась к выходу, лишь под конец она оглянулась.
– Любовь – это иллюзия, – повторила она. – Главное в жизни – это прощение.
Собака на газоне
Ирэн вцепилась в перила, силясь увидеть вдову еще раз, высматривая ее внизу, на перроне, но большая черная толпа скорбящих вдов пронеслась по платформе, унося сестру по несчастью. Было неясно, то ли они все вышли из поезда, то ли просто сновали без дела, принимая в ряды себе подобных. Высокая светлая прическа только один раз мелькнула вдалеке и растворилась среди других.
– Госпожа Октавия покинула поезд, – объявила Брам Квал и поднялась на балкон, выжидающе глядя на девушку. Та не шевелилась, погруженная в думы. Как понимать слова вдовы? Как жить с этими знаниями теперь? Как вспомнить прошлое и понять, права была Октавия или нет?
Луна, словно сырный блин, выкатилась на синее небо, усыпанное звездами, подобно сахарной пудре. Задержавшись ненадолго на одном месте, она мягко направила свои невольно-холодные лучи вниз, освещая путь.
Ирэн посмотрела по сторонам, в надежде увидеть хотя бы намек на то, куда мчал их поезд. Только он несся вперед, не разбирая дорог, снося пространство и время, разбиваясь о хрупкое равновесие мира.
– Желаете остаться? – Брам Квал не двигалась, источая удивительное спокойствие. Выдержка проводницы была на зависть всем вокруг, взгляд невозмутимый, улыбка пустая. Ирэн с силой сжала пальцами перила, уже почти отвернувшись от горизонта, от луны и звезд, от бесконечности дорог. Почти шагнула к выходу, когда услышала лай. Это был точно он – протяжный, громкий, с тоскливым подвыванием, отбрасывающий далеко назад, во времена суеверий и страха.
Ирэн замерла и резко обернулась. В полумраке мира, освещенного лишь лунным светом, она постаралась разглядеть то создание, что так завывало жалобно, зовя на помощь, прося не бросать. Будь ее воля, девушка бы покинула поезд, давно бы уже бегала и всех обнимала.
– Мы не можем взять ее? – с надеждой спросила Ирэн, поворачиваясь к проводнице. Та лишь пожала плечами, механически, неестественно, как будто повторяла чужие движения. Не было в этом действии искренности, которая могла без слов дать нужный ответ.
– Уже слишком поздно, госпожа Ирэн.
Девушка с обидой посмотрела на проводницу, но поняла, что речь не о времени суток, не о глубокой ночи. Вой собаки становился громче, перетекал в мелодию боли и грусти, лишал всех надежд. Даже самой последней. Той, где поезд все же остановится, хотя бы на одно мгновение. Но этот зубастый и глазастый червь мчался вперед, подгоняемый жаром дневного солнца, которое вот-вот должно было вернуться на небо, небрежно отпихивая грациозную луну.
Поезд все несся по рельсам, но Ирэн успела увидеть одиноко стоящий дом. Два этажа, аккуратно подстриженный газон, красивые ветвистые деревья, полные фруктов. В окнах никого, как и в саду. Словно кто-то слизнул жизнь одним неверным движением. И только собака, прекрасная, изящная, с большими преданными глазами, стояла посреди газона, тоскливо глядя в сторону уходящего поезда.
Ирэн видела, что собака ухоженная и воспитанная. Значит ее любили, о ней заботились. Кормили и ласкали, учили командам и фокусам. А ей многого и не надо было – лишь чуткие хозяева да крыша над головой. Этого достаточно. Только вот одна осталась она, за порогом пустого, покинутого всеми дома. В жару и холод, в снег и дождь.
Возможно, неугодной стала собака. Надоело хозяевам следить за ней, ухаживать, перевозить из одного дома в другой. Оно понятно: накладно, сложно и не все смогут. Ирэн бы не позволила выбросить такую красоту на улицу. Не смогла бы спать спокойно, если бы собака скулила под окнами.
– Е–а–е–и–а, – прошептала она набор гласных, никак не связанных между собой. Они сами пришли ей на ум, стоило лишь прикрыть глаза.
– Поздно уже, госпожа Ирэн, все поздно. Рассвет лишь один раз наступает утром, а вечером бывает только закат. Не поменять их местами. Не изменить ничего, – Брам Квал была беспощадна. Ее слова разрывали сердце пополам, но была в них доля истины.
– Неужели совсем ничего изменить нельзя?
– Вы не можете заставить весь мир оглянуться назад. Нельзя, следуя своим капризам, идти в прошлое и менять его. Получится у вас – захотят и другие. Одно изменение – одна деталь. Если смогут все, изменится вся картина целиком, – мудро изрекла проводница, словно читая текст из книги. Повторяя то, что видела и слышала. – Вы не можете снова стать младенцем, как и увидеть то, что не дозволено.
Ирэн отвернулась, не желая смотреть на собаку, которая едва-едва дергала хвостом, все еще надеясь. Ее жалобный лай, тихие порыкивания, скулеж и вой. Ветер приносил эти страшные звуки, а поезд уезжал все дальше и дальше.
Ирэн убежала с балкона. Едва не падая, слетела с лестницы и бросилась к дверям, дернула их на себя. Те не поддались.
Через крохотное окно она видела очертания дома, извилистые деревья и ярко сияющий в темноте газон, посреди которого прилегла одинокая и грустная собака. Она больше не выла и как будто бы смирилась с неизбежным.
– Прости меня, – прошептала Ирэн, закрывая глаза и не видя, как растворяется в небытии собака. – Прости.
Брам Квал спустилась следом. Она прошла мимо девушки и скрылась в коридоре.
– Закуток Пустых Обещаний.
Поезд вздрогнул и начал замедляться, как будто бы его обхватили щупальца со всех сторон. Рельсы стали влажными, скользкими. Чавкающие звуки говорили о том, что колеса тяжело вошли в металл, стали ерзать внутри и пытаться сдвинуться. Сперва замер один вагон, а следом за ним и другие.
Вся правда на ладони
Ирэн замерла, прислушиваясь. Как же ей хотелось вернуться домой, под теплое и уютное одеяло, которое дарило покой и защиту. Не хотела она более находиться в этом странном месте, где мимо нее проходили незнакомые ей люди.
Девушка поспешила к себе в купе и снова вжалась в угол. Усатый мужчина вздохнул и наконец приобнял маленькую дочь. Та дернулась.
– Отстань! Я хочу найти Евангелину! И к маме хочу! Ты надоел мне! – заверещала малышка и громко всхлипнула. Мужчина тяжело поднялся, мрачно посмотрел на дочь и вышел из купе. Шаги его затихли около тамбура. Ирэн перевела взгляд на девочку, которая продолжала дуться. Ее взгляд метал маленькие молнии, а брови так сильно сдвинулись, будто готовы были переплестись.
– Нельзя так, – тихо прошептала Ирэн. Ребенок никак не отреагировал. – Нельзя обижать папу, ведь он у тебя один. Он тебя любит, заботится о тебе. Вам пришлось уехать далеко, но скоро все наладится.
– Так не должно быть, – пробормотала девочка. Она подняла глаза и их взгляды наконец встретились. Впервые за все это время. – Ты не должна со мной говорить. Так нельзя.
– Почему же? Я пытаюсь помочь тебе.
– Ты вмешиваешься, – малышка выглядела расстроенной и напуганной одновременно. – Нельзя.
– Прости отца за то, что увез тебя, помирись с ним.
Ирэн закусила губу, отводя взгляд, и посмотрела на свою тарелку. Маринованная медуза все еще лежала там. Девушка подцепила ее пальцами и медленно поднесла к губам. Лизнула на пробу. Медуза должна была оказаться скользкой, неприятной, или странной. Но удивительно: нотки сладости попала на самый кончик языка, слегка пощипав кислинкй. Это необычное сочетания удовольствия и удивления зажгли внутри Ирэн огоньки, которые забавно было ощущать.
В купе вернулся мужчина и опустился на свое место. Он раскрыл газету, готовый с головой нырнуть в какие-то важные события мира.
– Папочка, я люблю тебя.
Мужчина перевел взгляд на дочь. Его глаза, как две кружки горячего шоколада, с нежностью взирали на крохотное, неразумное создание, которое только-только начинало жить. Ей предстояло многое осознать и принять, со многим столкнуться по жизни, что-то потерять. Девочка только-только соприкасалась с миром, еще не подозревая, что ее ждет.
Ирэн грустно улыбнулась, отложила маринад и тихонько вышла из купе. Ей не сиделось на месте, не могла она унять дрожь в руках, помнила взгляд той женщины на перроне, голос вдовы на балконе и слышала жалобный вой собаки у дома. Неужели все они несчастны? Неужели она такая же одинокая и никому ненужная?
– Госпожа Ирэн, вы довольны?
Брам Квал возникла рядом неожиданно. Ирэн только сейчас поняла, что внешне она чем-то напоминала голливудскую актрису сороковых, лицо одухотворенное, но совершенно незатейливое. Без каких-либо излишеств, ни грамма косметики, никаких нарощенных ресниц, даже помады не было.
– Не знаю, – ответила девушка. Пожала плечами, бросая взгляд за окно – маленькое и круглое, оно больше походило на иллюминатор. Там занимался рассвет. Как свежее масло, еще не застывшее, он растекался по нежным творожным облакам. А они жадно впитывали золотистое тепло. – Не знаю, не понимаю. Я совсем потерялась.
– Не вы потерялись, госпожа Ирэн. Ваша душа.
Девушка удивленно обернулась, всматриваясь в ясные глаза проводницы. Та изобразила улыбку и положила руку ей на плечо.
– Скоро ваша остановка, госпожа Ирэн.
Мир завертелся перед глазами. Резко погас свет, растеряв краски. Полная тьма настигла и затопила сознание Ирэн, которая вцепилась в поручни подле окна. Ее душа изнывала от одиночества и боли, потерянная во времени, пропавшая в прошлом и не нашедшая выхода в настоящее, она так и не появилась в будущем.
Ирэн снова вернулась в купе, сбившись со счета – сколько раз она уже переступала порог? Сколько раз натыкалась на равнодушную спину усатого мужчины, который все свое внимание уделял дочери? А она, глупая, капризничала, отворачивалась. Но сейчас сидела, прижавшись к отцу. Ирэн улыбнулась и посмотрела на свою тарелку, и она решила, что время пришло.
Маринованная медуза оказалась странной, но интересной. Без особого вкуса, хрустящая. Как огурчик, только пресная. Ирэн медленно прожевала и проглотила этот деликатес, жмурясь.
В голове вновь все заиграло красками, снова завертелись яркие события. Как в сказочном мультфильме, где взмахом волшебной палочки возвращаются воспоминания. Жизнь начала казаться не такой серой и унылой, не прожитой зря, насыщенной, но очень грустной. Ирэн закрыла лицо ладонями, пальцами надавливая на глаза. Ей захотелось снова ничего не помнить, стать той, кто бегал от одного окна к другому, пытался все понять.
Не надо было понимать.
Ирэн вскочила, но неожиданно крепкая мужская рука ухватила ее запястье, мягко сжимая. Девушка посмотрела в глаза усатому мужчине, чье имя знала и так. Ему не надо было представляться, не надо было ничего говорить.
Юджин.
Она чуть пошевелила рукой. Сжала его ладонь своею, склонилась и прижалась губами к его руке, прикрыла глаза, зажмурилась, чтобы не расплакаться. Чтобы не видеть этого теплого, всепонимающего взгляда. Который больше она никогда не увидит.
Ирэн выскочила из купе, все так же босиком, в легком одеянии, с распущенными волосами цвета горной ржавчины. Она уверенным шагом направилась вдоль коридора, все ближе и ближе подходя к тамбуру, минуя его, а следом проходя еще коридор. Пока не оказалась у выхода.
Она тяжело дышала, нервничая, но поезд начал замедляться, а ее дыхание – выравниваться. С каждым плавным толчком по мягким рельсам ее сердцебиение становилось спокойнее. Солнце, словно золотистый чай в кружке, выскользнуло на ярко-голубое небо. Сочные цвета. Изумительное сочетание.
Смерть на перроне
Ирэн кусала губы в нетерпении. Ей было одновременно и страшно, и волнительно. Ведь она не знала, что ждало впереди. Не знала и знала наверняка. Двоякое ощущение зародилось внутри, как нечто первородное, древнее. Сомнения всегда преследовали человека, невзирая на его статус, уверенность.
Она тяжело дышала, отводя взгляд от окна каждый раз, когда поезд дергался. Но в какой-то момент Ирэн замерла.
– Пустыня Последнего Вздоха.
Брам Квал незаметно оказалась совсем рядом. Она не касалась, ничего не говорила, ничего и не делала. Лишь стояла подле Ирэн, словно в ожидании чего-то.
– Моя остановка, – прошептала девушка.
– Да, госпожа Ирэн. Вы готовы?
Она неопределенно улыбнулась проводице, поправляя прядь волос. Пальцы слегка подрагивали. Такие непривычно шершавые на ощупь. Ирэн посмотрела на свое отражение в дверях, кое-как собираясь с мыслями.
Была ли она готова?
Бабушка всегда говорила, что любовь – это иллюзия. И главное в жизни – прощение. Ирэн улыбнулась, помня ее, статную, высокую женщину, которая нежно любила свою единственную внучку, смирившись со всем. Ее прохладные ладони всегда обнимали так тепло, а рядом было уютно.
Ирэн толкнула дверь и стала спускаться. С каждым шагом двигаться становилось все тяжелее, словно груз минувших лет опустился на хрупкие плечи.
Бабушка всегда поджимала губы, когда была недовольна. Например, когда пришлось оставить собаку и покинуть дом, с любовью обставленный, созданный своими руками. Собака, прекрасная, белоснежная Евангелина, преданно охраняла их, не пуская чужих на порог. Но, к сожалению, выпуская и своих.