Go to audiobook
Она стала смотреть на бытие глазами человека, потерявшего всё, что можно было потерять. Жизнь утратила для неё прежние смыслы, когда думалось обо всём легко, высоко, чисто. Она стала больше проводить время у плиты, в саду, в огороде, думала о дочерях, внуках, её заботы по дому заполняли ей душу, в её душе осталось место для того, что окружало её, видимое, близкое, это заботы, суета, дела, дни, ночи, куры, утки, поросята, приготовление домашней колбасы, домашнего вина… Она согласилась выйти замуж за того человека, который приходился Арсению двоюродным братом.
Как и она, Николай был далеко не молод. Может, он её полюбил, может, просто привык. Кто знает. Но они видели друг в друге людей порядочных, надёжных, без задних мыслей. И это обоих устраивало. Ему нравилось, что она в хлопотах по хозяйству. Ей нравилось, что он точно такой же, как и она, все дни отдаёт делам домашним, всюду его руки, всё успевает, и поглядывает на неё по-доброму. Она кормила его сытно, вкусно, они любили сидеть вместе за столом, а когда он болел, она ухаживала за ним, укутывала одеялами, отпаивала травяными чаями. Во всём этом она нашла то, чего ей хотелось: тишину, а ещё уверенность, что эта тишина будет и завтра, и послезавтра. Для неё было важным, что её второй муж не имел в голове никаких политических идей, не был одержим этими идеями, и вообще был равнодушен к властям, а заодно и к любым идеям, несовместимым со спокойной семейной жизнью. Он просто не думал ни о чём таком, а тем более не говорил. Ему не было ни до чего дела, кроме того, что он видел вокруг своего дома. Он говорил о погоде, о том, что надо забить свинью, сделать домашнюю колбасу, говорил о садовых и огородных делах, и шёл в сад, шёл на огород, и она видела его спину, как он трудится, как он наклоняется то и дело к земле, что-то там делает, и она любила эту спину. Этот его голос. Эти натруженные руки. И то, что он обычный, простой человек без всех тех завихрений, что были у Арсения и погубили и его, и их любовь.
Она смотрела на Николая и была довольна, что он не похож на своего двоюродного брата Арсения, её удовлетворяло то, что нашла на старости лет такого человека, а его – то, что он не один будет коротать оставшиеся ему годы. Она и раньше ему нравилась, когда была моложе, но в той жизни она была замужем за его братом, в той жизни он не смел думать о ней, а теперь всё иначе.
+
Письмо Арсения впоследствии таили как реликвию взрослые внучки и высказывали полушутливые надежды, что когда-нибудь их найдёт богатое наследство из Австралии. У одной из них конверт находился в диване среди запылённых стопок книг. Предчувствуя в старости близкую кончину, она сожгла письмо.
При крещении священник нарёк девочку Иоанной в честь святой Иоанны Мироносицы, чья память пришлась на день рождения второй дочери Кавунов. Домашние стали звать её Жанной. Жившая в селе местно-чтимая юродивая Мотя, ходившая по домам за подачками, сказала Кавунам, что наслоение на младенца двух имён – нехорошо. Два имени – это как две души, для одного человека многовато, раздвоение будет, примерно так напророчила проклятая. Будет тебе глупости каркать, рассердился Арсений, прогнал в сердцах старуху.
До пяти лет Иоанна-Жанна была обычной резвой девочкой. Играла с соседскими ребятишками, бегала за мотыльками и букашками, возилась рядом с мамой на огороде.
Но потом всё изменилось. Перемена в её характере произошла после визита в их дом старой цыганки. Та шла по дороге вместе с другими женщинами в длинных пёстрых одеждах. Приметив каменный большой дом, отличающийся от глинобитных изб бедняков, странница отстала от своих и зашла во двор. Отворила незапертую дверь. Попросила воды. Выпив полную кружку, пообещала Жанне конфет и, взяв девочку на руки, ушла, оттолкнув вставшую на пути старшую сестру. Наташа бросилась следом, но цыганка припустила так, что уже очень быстро пропала из виду.
Догнали похитительницу за селом. Старуха злобно кричала на требования вернуть ребёнка. Жанна не пыталась вырваться, смотрела исподлобья на людей. Галдели, стреляли чёрными глазами молодые цыганки с блестящими серьгами в ушах, прыгали рядом с гиканьем их смуглые полуголые, похожие на дикарей, дети. Трое осанистых мужчин с золотыми цепями на тёмных бычьих шеях отошли от повозок с дороги и в тени деревьев совещались. Наконец один из них начальственным голосом грубо повелел настороженно поглядывавшей в его сторону старухе вернуть ребёнка, и та, цыкнув сердито в ответ, тут же заклянчила, вымогая у Людмилы деньги. Не получив требуемого, она с проклятиями швырнула на землю Жанну.
Гикали над головами людей чёрные вороны, носились с шумом, как бы желая участвовать в скандале.
Родители после пережитого тревожились за здоровье младшей, видя её внезапную замкнутость, что списывали на нервное потрясение.
Местная фельдшерица, подслеповатая и крайне уже старая Зина Храпова сколько ни выстукивала, но никаких отклонений у девочки не выстучала, однако, покряхтев над бегавшими в её полу-лысой голове мыслями, таки признали вероятность последствий нервного потрясения.
Из жизнерадостной, покладистой Жанна превратилась в строптивую фурию с всклокоченными волосами и соплями под носом. Сбылись проклятия цыганки, суеверно утверждали сельчане, а может, добавляли более дальновидные, в девочку вселился злой дух.
Она не желала помогать матери по хозяйству, ненавидела мыться, не давала расчесать ей волосы, по пустякам злобилась. Принялась воровать. Кружку, миску, расчёску, галоши, или другой какой пустяк с чужих подворий, всё лишь бы схватить, летит с добычей в руке, грязные пятки мелькают.
Трофеи закапывала под родительским домом или в ином надёжном месте. Тайников наделала. В сарае, под брёвнами, у забора, в конюшне, в курятнике, на чердаке, в погребе, где только не находили родные украденное.
Излюбленным развлечением у неё было творить пакости односельчанам. Выкрутасов не счесть. Говорили очевидцы странных происшествий, что дочка Кавунов вечерами швыряет грязь в открытые окна. А то кромсает ножницами развешанное на просушку бельё. Или стащит с верёвки простыню, да ногами и втопчет в землю.
Нравилось ей выхватить из рук у дитяти безделушку, да скакать прочь с затаённым смехом. От Жанны прятали малых детей, боясь вреда.
Ею гнушались. Говорили, не в себе.
Одним из наиболее горестных открытий в отношении младшей для родителей стало вот что. Та ни с того, ни с сего возненавидела церковь, которую ещё недавно послушно посещала вместе со всеми. Теперь же никакими силами нельзя было её заставить прийти на службу в местный храм Успения Божией Матери. Как-то отец понёс Жанну против её воли к Причастию. Дорогой кричала, не хочет к Богу. Прохожие провожали взглядами. В церкви подняла ещё больший крик, люди расступились перед Арсением. Когда вознамерились поднести её к Чаше, и батюшка опасливо смотрел на её ухищрения вывернуться из отцовских рук да лягнуть кого-нибудь, она стала плеваться и совсем уже истошно верещать. На том всё и закончилось.
А когда в Чаплынку докатились слухи, что в очередном селении местные власти пустили церковь после её разгрома под хозяйственные нужды, Жанна закричала радостно: «Попам конец!» Сдержанная Людмила сорвалась на внучку: «Ах ты, безсоромна бісівка!»
От Жанны отступились и к церковным обрядам больше не принуждали.
+
По переезду в С. Жанне выделили во дворе, рядом с большим деревянным сараем, времянку, приземистый глиняный домик без сеней, состоявший из единственной комнаты. Домик этот был прилеплен к высокой, из ракушки, толстой стене, что отделяла двор Кавунов от соседей.
Какую-то часть жизни делил с Жанной супружеское ложе неведомо как согласившийся на женитьбу тихий, немногословный человек, его звали Сергей Игнатьевич Заварабин, работал в неприметной, как он сам, конторе бухгалтером. Сергей Игнатьевич очень скоро понял, в какую историю попал, с кем оказался под одной крышей, и стал бегать от жены, да так быстро, что Жанна его ни на работе не успевала застать, куда шастала к концу рабочего дня, ни в каком другом месте не могла его подкараулить. Случалось, простаивала рядом с подземным городским туалетом в центральном парке, надеясь здесь на встречу с мужем, тот имел традицию посещать именно этот туалет, а не деревянную уборную рядом с времянкой своей супруги. Не потому, что брезговал, как раз нет, он был неприхотлив. И чурался не зловонных мух или смрада, а той женщины, которая его подстерегала и была для него как чума. Знал, как только зайдёт в эту семейную уборную, а Чума уже стучит, требует освободить, ей самой вроде как приспичило. Ух, как ненавидел её в эти минуты Сергей Игнатьевич. Ну, чума, всё наперекор, всё, чтобы досадить, думал он о супружнице и проклинал день и час, когда с ней связался.
Обедать Сергей Игнатьевич предпочитал в городских столовых, а к жене во времянку заходил разве что переночевать, и то через раз. Где он прятался от своей Чумы, никто не знал, второго жилья у него не было, первая жена отобрала, и как он жил, куда ходил, было неведомо. Возымела постепенно она к нему такую злобу, что говорить о Сергее Игнатьевиче спокойно не могла, переходила на бранные слова.
Впрочем, брань от неё и скандалы терпели все, кому пришлось по несчастью жить поблизости, будь то родня или соседи. Уж сколько безобразий затевалось с её участием, сколько ссор между людьми с её подачи. Умела она ввернуть ядовитое слово, нашептать что-то матери, другое шепнуть сестре или её мужу, а там вдруг уже и вспышка, неприязнь, ругаются на весь двор родные, злобствует рядом Жанна, поддакивает, занимает чью-то сторону.
Проклятая Жанна, говорили соседи.
– Ась, извини, мне заниматься надо.
– Э, нет, на этот раз я от тебя не отступлю. Брат на порог не пустит, если без тебя приду. Я ему слово дала.
– Да я и не готова идти.
– Как это не готова. Платье, туфли. И все дела. Марафетами ты не пользуешься, экономия времени. Давай, минута, и мы в пути.
Аська выхватила из шкафа усыпанное синими васильками Зоино белое крепдешиновое платье, пошитое руками отца, положила перед ней на столе поверх книг.
Зоя взглянула на подругу, задержала взгляд на её сияющем лице. Помолчав, сказала:
– Хорошо. Пошли.
Ей не хотелось говорить, и она не поддерживала разговор. Она была хороша в белом платье, на неё поглядывали мужчины. Под её синие глаза сыпались по лёгкой ткани, бежали вместе с её лёгкой походкой васильки. Аськин голос всё звучал, переливался то выше, то ниже, возле её уха, как будто кто без толку дёргал струны гитары. Чувствуя вину за то, что не может разговорить молчаливую спутницу, болтала в своей непринуждённой манере всю дорогу о пустяках, Зоя в ответ пару раз кивнула, показывая, что слышит. И это отметила Аська. «Не всё потеряно», – подумала она, надеясь, что смотрины удадутся.
В доме Павленко на просторной застеклённой веранде было шумно и уже полно гостей. Дом, расположенный в старой части города, был большой, рассчитан на несколько семей, и жили тут, помимо матери Павленко, её старший сын Михаил с женой и тремя дочерями-погодками, а на второй половине дома год назад вышедшая замуж Аська с мужем. Муж у Аськи, Платон Сергеевич Затрубин, работал часовым мастером и дружил со своим коллегой, стариком Брехтом Михаилом Сергеевичем.
Внимание людей в эту минуту, когда вошли Аська и Зоя, было направлено на установленные по углам веранды две огромные цветочные кадки с разросшейся полутораметровой китайской розой и под стать ей диффенбахией, достающей до потолка широкими плотными листьями. Шло обсуждение цветочной темы. Аркадий Павлович Усмехин, участник последней, ещё свежей в памяти, войны, популярный городской врач, в пенсне на кончике длинного острого носа, сидел за столом на почётном месте в центре, он с удовольствием смотрел на всех поверх своего пенсне. Ему редко приходилось бывать в гостях в виду загруженности вызовами к пациентам и вдобавок преподаванием в мединституте, нынче он был рад обществу здоровых людей и желал забыть о больных. В семье Павленко он слыл желанным и востребованным, поскольку выполнял здесь роль семейного врача. Сейчас члены опекаемой им семьи были здоровы, и Аркадий Павлович радовался этому обстоятельству. Зою он узнал и воскликнул: «Кого я вижу! К нам пришла лучшая студентка мединститута!» Тотчас все обернулись, забыв о цветах, что ужасно смутило её, и она с зардевшимися щёками поздоровалась с Аркадием Павловичем, а там и с остальными, не сводящими с неё глаз. В первую минуту она никого не различала, и видела не обращённые к ней лица, а живописную людскую массу, как художник видит перед собой палитру со смешанными красками.
Рядом с Усмехиным разместили часового мастера Брехта Михаила Сергеевича, он восседал не менее важно, чем его сосед, и был доволен тем, что окружающим хорошо видны его золотые часы с цепочкой на большом животе поверх атласной жилетки. Он с интересом поглядел на Зою и громко сказал: «И не просто отличница, а ещё и красавица! И где мои молодые годы!»
Пожилая вдовствующая хозяйка и владелица дома мама Агния Николаевна сидела согласно собственному желанию у окна в кресле, недалеко от цветочной кадки, из которой к ней тянулись ветви с глянцевыми листьями. Под локтем Агнии Николаевны стоял покрытый скатёркой плетёный столик, сюда передавали тарелки с угощениями.
Все пришли с жёнами, разодетыми в пышные платья, по моде, в талию, со взбитыми в пышную волну причёсками, с подведенными глазами и бровями. Ася тоже не отставала от общества, и благодаря косметике стала похожу на кукольную красотку, а когда усадила Зою за стол, переключила внимание на своего мужа.
Зоя поначалу чувствовала себя неловко среди незнакомых людей. Хотя в этом доме ей не раз приходилось бывать, здесь вместе с подругами готовились к экзаменам, на день рождения Аськи собирались в компании однокурсников, но сейчас тут было иное общество.
Разговоры вели, как и полагается, от политики до культуры. Поглядывали на кушанья в ожидании момента, когда можно будет их отведать. Наконец была подана команда именинником выпить за встречу, и началось веселье. Пошли тосты, передача тарелок друг другу, быстро освоились, кто был не знаком – перезнакомились, а вскоре накоротке рассказывали анекдоты и звучно хохотали. Зоя улыбалась вместе с остальными услышанным шуткам, и старалась не быть белой вороной. От природы она была общительна, доброжелательна и неманерна. Это ей помогло справиться с собой и избавиться от ощущения отчуждённости, она наконец смогла почувствовать себя наравне со всеми.
Она поняла, что голодна, вспомнила, что давно не ела с аппетитом, ей захотелось есть, и есть непременно с аппетитом. Смеющиеся лица людей, жизнерадостный настрой повлияли на неё положительно, и она подумала, что ей надо стать снова, как раньше, такой же, как была, радостной, нормальной, обычной, без тоски и без разбитых надежд. Отчего я грущу, ведь я молода, думала она, и разве свет клином сошёлся на том, о ком грущу, без кого не могу, нет, свет не сошёлся клином. Ей стало легче от таких мыслей. И она с наслаждением наелась того, что ей положили. Куриные котлеты с кусочком ещё не растаявшего сливочного масла в серединке, приготовленные Таней, нахваливали, и Зоя была с этим согласна, котлеты удались. «Это у неё фирменное блюдо! Называется котлета по-киевски. Хотя почему по-киевски, я не могу понять. Мясо местное, повар тоже наша, скорее котлета по-южному», – говорил шумно и весело Михаил, звал выпить за мастерицу-жену. Поднимали бокалы за Таню и хвалили её стряпню. Таня широко улыбалась щедро подкрашенными красной помадой губами и призывала всех активно кушать, пока не остыло.
«Зоя, а что я тебе скажу, – сказала вполголоса Аська, и торопливо, от избытка чувств, рассказала свою главную новость о первой в её жизни беременности, о чём ещё никто не знает, даже муж, так говорила восторженно Аська и спрашивала глазами Зою, рада ли она за неё.
Увидев на лице подруги радость и услышав в ответ лучшие сейчас для неё в мире слова, какие ей хотелось услышать, и ещё больше обрадовавшись тому, что кто-то уже разделил с ней главную жизненную тайну, Аська испытала облегчение человека, расставшегося с переполнявшей его тайной, и стала описывать ощущения, какие теперь испытывает, и эти новые ощущения вместе с утренними подташниваниями для неё есть отныне настоящее счастье. Только теперь я поняла, говорила она, смотря счастливыми глазами на Зою, что такое смысл жизни. И знаешь, она раскрыла глаза, мне даже муж стал не так дорог и любим, мне главное теперь сама знаешь кто. И она приложила ладонь к своему пока ещё плоскому животу.
Разговор с Аськой о её беременности навёл Зою на свои прежние обычные мысли о Пете, и она в другое время, быть может, загрустила, окунувшись вновь в свои постоянные воспоминания о нём, но сейчас это сияние и счастье на лице подруги передались ей, будто кто наложил запрет на печаль в присутствии такого вот счастья и сияния, рядом с крохотной, пока невидимой никому, зарождающейся новой жизнью.
Ей стало спокойно на душе ещё и потому, что она увидела, на неё в общем-то никто внимания не обращает, никто не требует от неё ни разговоров, ни участия в этих разговорах, чего ей и хотелось. Она уже более смело поглядывала на людей, видела за их спинами через стеклянную стену веранды широкий внутренний двор с густыми зелёными деревьями, с солнечными пятнами в кронах. Мелькающие в листве птицы, растянувшаяся в тени кошка с присосавшимися к её животу котятами, низкая коляска со спящим младенцем и рядом на скамеечке старушка-нянька, всё как бы говорило ей, что жизнь не стоит на месте, и это касается всех, и тех, кто грустит, и тех, кто не грустит. Ей захотелось улыбаться, и она стала улыбаться, когда к ней обращались.
Но вот Таня, подёргивая как будто многозначительно обтянутым голубым кружевом плечиком, сказала, взглянув на мужа, заранее с ним обговоренное, что без музыки скучно. В её густом низком голосе слышалось возбуждение нагруженного яствами человека, и в этой интонации, в этих переливах её сочного голоса можно было угадать прорывающееся желание Тани любить, танцевать, кокетничать и ощущать полную свободу, она такой и была, но, вот, замужество, беременности, дети, свели на «нет» её свободу, а главное, ревность к красавцу-мужу, темнобровому плечистому удальцу, не равнодушному к прекрасному полу, сидела занозой в её сердце. Его не портило то, что он прихрамывает, а иным дамам дефект его походки казался особым знаком героических подвигов, которые, думали они, были в его биографии. Она чувствовала и догадывалась о его неверности, но доказательств не имела. В своих подозрениях, и об этом знали друзья мужа, она не ошибалась. Михаил не отказывал себе в приключениях.
«А ведь среди нас есть прекрасный баянист! Алексей Кавун, мой лучший друг!» – тут же откликнулся Михаил, мельком бросив взгляд на жену и тут же отвернувшись. Они были в ссоре и скрывали это от всех. На днях Михаил вместе с Алексеем вернулись из санатория, где произошла история с телеграммой. Эта-то телеграмма и стала причиной семейного раздора. Ещё до приезда мужа в Ессентуки Таня предусмотрительно послала в санаторий срочную телеграмму обычного, казалось бы, содержания. В телеграмме высказывалось беспокойство, благополучно ли доехал любимый, и заканчивался текст так: «Горячо любящие тебя жена Таня, дочери Люба, Надя и Варенька». Когда Михаил с Алексеем пришли на ужин в столовую санатория, Михаил окинул весёлым взглядом заполненный отдыхающими обеденный зал, отыскивая хорошенькие женские лица, и подтолкнул друга: «Не забудь, не только ты, но я тоже холостяк!» За столом они оказались в компании с двумя недурными барышнями, Михаил принялся знакомиться и рассказывать о своей холостяцкой биографии. В эту-то приятную минуту пышная румяная сестра-хозяйка в белом халате и в белой косынке зычно прокричала, подняв над головой бумагу: «Срочная телеграмма Михаилу Петренко от любящей жены Тани и дочерей Любы, Нади и Вареньки!» Соседки по столу звонко засмеялись, насупленный Михаил с красным лицом пошёл за телеграммой под взглядами улыбающихся курортников, все оценили находчивость его многодетной супруги. «Не печальтесь, что узнали вашу семейную тайну, – громко смеясь, заговорила, утешая его, сестра-хозяйка. – Да ни одна дама на курорте не сможет отказать такому, как вы, вы ж такой красавец!»
Со шкафа достали баян и передали голубоглазому юноше в белой рубашке и светлом нарядном костюме.
Алексей знал, это смотрины, а не только день рождения друга. Он уже не один раз глядел в сторону Зои, для себя понял, девушка весьма хороша и, что для него было важно, скромна.
Две семейных пары под аккомпанемент баяниста принялись вальсировать, они смеялись друг другу, это был смех людей, у которых хорошее настроение и всё прекрасно в жизни.
Алексей погрузился в музыку и больше не обращал ни на кого внимания. Он мастерски владел баяном, его пальцы летали по клавиатуре, в тонких чертах благородного, как у его матери Людмилы, лица таилось вдохновение виртуоза. Пышные русые волнистые волосы усиливали привлекательность его внешности. Выразительные глаза словно были освещены сиянием внутренней красоты души. На зрителей это произвело впечатление, он был в эту минуту особенно красив. Зоя не только слушала музыку, но невольно, как и другие, любовалась Алексеем, этим его вдохновением, этой красотой души, ставшей как бы для всех зримой. И в какую-то минуту поймала себя на мысли, что этот парень будет её мужем. Да, она так и подумала: «Этот парень будет моим мужем!» Минутное озарение исчезло, но эта странная мысль потом ей не раз вспоминалась, будто не она, а кто-то из будущего предсказал её судьбу.